Келлер, не отводя взгляда от Вадхва. — И иногда эта рука остаётся в пасти. Наш долг — доставить уже имеющиеся данные. Рисковать всем экипажем и миссией ради гипотетических «улик» на корабле, который может быть ловушкой… это безрассудство. В кают-компании снова воцарилось напряжённое молчание, но теперь оно было иным. Не парализующим, а поляризованным. Линии разлома обозначились чётко: осторожность любой ценой (Келлер, Туре, Арики) против долга исследователя и разведчика (Вадхва, Ван дер Вегт, Карпов). Аргументы были выложены на стол — жёсткие, логичные, неопровержимые с их собственных точек зрения. Все понимали: следующее слово должно быть за человеком, который до сих пор молчал в дверях. За тем, кто должен был принять решение, выбрав одну из этих логик и навсегда похоронив другую. Но Звягинцев пока не говорил. Его глаза, тёмные и непроницаемые, медленно скользили от одного лица к другому, взвешивая не аргументы, а состояние тех, кто их высказывал. Он видел не стратегов, а изломанных людей, цепляющихся за свои профессиональные догмы как за единственный спасательный круг в океане неопределённости. И он понимал, что битва только началась. Первый раунд — за страх и долг — закончился вничью. Теперь предстоял второй. Молчание после реплики Келлер было густым. Казалось, её аргумент — железный, неопровержимый, как устав — поставил точку. Бежать. Спасать то, что есть. Это было так логично, так безопасно. И тогда поднялся Алексей Карпов. Он оторвал спину от стены, с которой, казалось, сросся, и выпрямился во весь свой рост. Движение было медленным, усталым, но в нём была такая сконцентрированная ярость, что на него невольно обернулись все, даже Звягинцев. — «Непрофессионализм разведчика», — прохрипел он, передразнивая Ван дер Вегта, но его взгляд, горящий из-под нависших бровей, был прикован к Келлер. — «Безрассудство». «Русская рулетка». Красивые слова, Виктория. Очень правильные. Прямо по уставу. — Он сделал шаг вперёд, и его грубоватое, осунувшееся лицо выплыло из тени в тусклый свет. — А я тебе, как инженер, который эти твои уставы на хрен клал, чтобы корабль продолжал лететь, скажу простую, но некрасивую вещь. Он повернулся, широко взмахнул рукой, указывая пальцем в сторону, где за бортом, в миллионах километров, лежал вмороженный в лёд корабль-призрак. — Там лежит чужой двигатель. Не в кристалле. Не в «памяти». В железе. В сплавах, которые не ржавеют миллион лет. В принципах, от которых у наших физиков кровь из носа пойдёт, но они будут лизать чертежи, как голодные