Это приказ. Без обсуждения. На мостике добавился новый звук: тихое, высокочастотное гудение, исходившее от консолей Такахаши. Оно вплеталось в рев ВКН-1 и гул компенсаторов, создавая тревожную симфонию отчаяния и дерзкого поиска. На главном экране, поверх зловещей траектории «Баланса», расцвели призрачные веера лучей лидара, схематичные конусы радарного излучения, тонкие сетки гравитационных зондов. Они расходились от крошечного силуэта «Светлячка» широкими веерами, нащупывая невидимые берега системы Тигардена, как щупальца слепого, но отчаянно жаждущего знаний существа, выпущенные в черную, безмолвную пустоту. Светлячок больше не прятался. Он зажег свой огонек и бросил в темноту вызов. Или прощальный привет. * * * Пятьдесят дней после начала торможения. Пятьдесят дней под постоянным гнетом 0.8G. Пятьдесят дней усиленной вибрации ВКН-1, работающего с нагрузкой, и гула компенсаторов, сражающихся с инерцией. Пятьдесят дней высокочастотного гудения сканеров, прочесывающих пустоту перед ними. Пятьдесят дней медленного, мучительного падения в гравитационный колодец Тигардена-Альфа. Каюта капитана «Светлячка» была погружена в полумрак. Тусклый свет исходил лишь от главного экрана, где вместо рваной линии «Баланса» теперь горела детализированная схема системы Тигарден. Желтый круг звезды в центре. Орбиты планет-гигантов — f, огромный Юпитероподобный монстр, и d, холодный Нептуноподобный страж. Меньшие каменистые миры. Все было усыпано мириадами крошечных точек данных, линий сканирующих лучей, цветных маркеров спектрометров. Картина, стоившая им риска самоуничтожения. На цифровом «иллюминаторе» тусклая точка Тигардена разрослась в заметный желтоватый диск, окруженный роем крошечных спутников. Дмитрий Звягинцев сидел за дубовым столом, но не работал. Он просто смотрел на схему. Его черная униформа висела на нем чуть мешковато, подчеркивая потерю веса за эти полтора месяца ада. Лицо было серой, изможденной маской. Глубокие, сине-черные тени под глазами казались провалами в череп. Борозды у рта и на лбу стали резче, глубже, высеченные не временем, а постоянным напряжением и тяжестью. В руке он бессознательно мял кусок термостойкого пластика — обломок какого-то диагностического прибора, — превращая его в крошащуюся крошку. Казалось, вся его стальная воля ушла на то, чтобы просто сидеть прямо под этой вечной тяжестью и не позволить телу согнуться пополам. Его дыхание было ровным, но слишком глубоким, слишком контролируемым, как у человека, сознательно подавляющего приступ