по воле протокола и отсутствия штатного офицера связи управлявший коммуникационным терминалом, сосредоточенно листал последние отчеты. Его длинные пальцы порхали над сенсорной панелью, добавляя телеметрию гравитационного маневра у Нептуна, показания пассивных сенсоров — терабайты информации, упакованные в смертоносный луч. На его смуглом лице — привычная маска профессиональной сосредоточенности, но глубокие морщины у глаз выдавали усталость первого из восьми месяцев вахты в давящей тишине и под постоянным давлением от ускорения. Он не знает. Не знает, что собирает последнюю весточку. Последний крик в пустоту. Амара Туре, пилот, сидела в своем кресле, словно влитая в форму, выточенную под перегрузку. Ее спина была пряма, руки уверенно лежали на подлокотниках с сенсорными панелями. Взгляд бегал по показаниям пилотской консоли — курс, скорость, нагрузка на компенсаторы. Уверенность позы контрастировала с едва заметной линией напряжения между бровями. Она поймала взгляд Звягинцева, прикованный к «красному лучу». Их глаза встретились на мгновение — и в глубине ее карих зрачков мелькнула тень того же немого вопроса, что грыз капитана изнутри: «Зачем? Зачем этот риск?» Быстрый взгляд Туре на желтую точку Земли — и обратно на капитана. Вопрос без ответа. У терминала щитов и скрытности, в тени от выступающей консоли, стоял Те Арики. Его коренастая фигура была напряжена, как пружина. Пальцы нервно перебирали невидимые клавиши, глаза, узкие и пронзительные, сканировали экраны, показывающие спектр фонового шума космоса — плоскую, почти мертвую линию с редкими, микроскопическими иглами помех. Каждую аномалию он отмечал, анализировал, отбрасывал — пока. Сам факт подготовки передачи заставлял его скулы ритмично двигаться под кожей, будто он что-то невидимо пережевывал. — Слишком много шума… — прошипел он себе под нос, звук потерялся в вечном басу ВКН-1. — Каждая дыра в броне… Каждая вспышка — мишень. Его взгляд метнулся к визуализации «красного луча» на главном экране, и в нем вспыхнуло что-то дикое, почти животное — страх, смешанный с яростью против нарушения священного для него Закона Скрытности. Звягинцев отвернулся от экрана. Внутри, под грудью, зашевелился холодный червь сомнения, но он придавил его стальной волей. Решение созрело, тяжелое и неотвратимое, как глыба льда, отколовшаяся от айсберга. Иллюзия связи опаснее ее отсутствия. Опаснее предательства протокола «Тишина». Опаснее слабой надежды, что там, дома, еще помнят. Он представил Землю, получившую его последний