Его взгляд, тяжелый и неумолимый, впился в Макаре, словно пригвождая его к месту. — Внести. Немедленно. Тишина, воцарившаяся на мостике, была не просто отсутствием звука. Это была физическая субстанция, густая и удушающая, в которой даже вечный гул ВКН-1 на мгновение казался приглушенным. Воздух сгустился, насыщенный запахом озона и внезапно вспотевшей кожи. Макаре побледнел так, что его смуглая кожа приобрела землисто-серый оттенок в синем свете мониторов. Губы дрогнули, пытаясь сформировать слово. — П-прекратить… полностью? — голос его был хриплым шепотом, полным неверия. — Капитан, но протокол… базовый протокол связи… Он требует… Он не договорил. Взгляд Звягинцева, стальной и лишенный тени сомнения, выжег последние попытки возражения. Резкий звук — скрип кресла. Туре развернулась к ним, оторвавшись от пилотской консоли. Ее глаза, обычно уверенные и острые, были широко раскрыты, в них читался не вызов, а чистый, животный ужас перед пропастью. — Никакой связи? Вообще? Ее голос, обычно ровный и командный, сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Она инстинктивно бросила взгляд на виртуальный «иллюминатор», на крошечную желтую точку, которая вот-вот должна была исчезнуть из их жизни навсегда. Рука сжала подлокотник так, что пластик затрещал. Из тени у терминала скрытности шагнул Арики. Его коренастая фигура была напряжена, но не от страха. Напротив. Его узкие глаза горели странным, почти фанатичным огнем. Он резко кивнул, коротко и жестко, как удар топором. — Правильное решение, капитан, — его голос был сухим, рациональным, но подспудное напряжение выдавала легкая дрожь в нижней челюсти. — Каждая передача — дыра в скрытности. Прямое нарушение предупреждения артефакта. Мы — мишень, пока шумим. Его взгляд скользнул по пульсирующему «красному лучу» на главном экране с таким отвращением, словно видел ядовитую змею. — Сообщение уровня «Омега» добавлено в пакет «Эхо-4». Готовность к эмиссии: T-45 секунд. Голос ГЕЛИОСа, все такой же монотонный, прозвучал как похоронный звон по иллюзии. Макаре замер. Он смотрел на Звягинцева, ища в его каменном лице хоть искру сомнения, колебания, признака того, что это кошмарный сон. Нашел только стальную волю и тяжесть непреклонного решения, высеченного в граните долга и страха. Что-то дрогнуло глубоко внутри ученого. Не гнев, не протест — обреченность. Рухнула последняя тонкая нить, связывавшая их с домом, с научным сообществом, с самой идеей возвращения. Его пальцы медленно, будто против воли, снова опустились на сенсорную