звука. Ее темные, спокойные глаза были прикованы к его спине, к ритму его плеч, к угловатой линии сжатой челюсти, видимой в профиль. Она слушала. Не перебивая. Позволяя потоку выплеснуться. — А эти «мертвые боги»… — Карпов сбавил темп, его голос внезапно утратил нарочитую браваду, стал ниже, хриплее. — Помнишь тот сплющенный кораблик? На экране? Как консервную банку под катком асфальтоукладчика. Только каток этот… размером с галактику. — он сделал паузу, его шаг замедлился. Внезапная тишина в его монологе была красноречивее слов. — Я тогда подумал… — его голос стал почти шепотом, сливаясь с гулом. — … как будто Бог-ребенок, расхуярившись в истерике, наступил на свою игрушку. Хрусть. И пошел дальше. И забыл. А игрушка так и осталась лежать. Вечно сплющенная. Вечно холодная. Вечно… никчемная. Он снова зашагал быстрее, как бы пытаясь убежать от собственной мысли. Белькасем мягко подстроилась под его ритм. — И знаешь, что самое поганое во всей этой поебенью? — цинизм вернулся, но теперь в нем слышалась горечь, настоящая, не наигранная. — Что «русская смекалка» тут нихрена не канает. Ни паяльник, ни изолента, ни даже здоровый, матерный, душеспасительный крик. — он ударил кулаком по бедру, глухой звук потерялся в гуле. — Ты не починишь дыру в самой реальности, Лель. Не залатаешь атомарный вакуум, где раньше был осмиевый сплав. Не скрутишь проволочкой фундаментальное «ёбаное стирание»! Вот это… вот это полная, беспросветная жопка, вот что! Он внезапно остановился, как вкопанный, возле массивной переборки с люком в технический тоннель. Его дыхание стало чаще. Он повернулся к Белькасем. Его лицо, обычно оживленное сарказмом или гримасой сосредоточенности над сломанным узлом, сейчас в тусклом свете казалось усталым до изнеможения, по-детски потерянным. Тени под глазами были глубокими, как провалы. В его глазах, обычно блестящих дерзостью или злостью, не было ни цинизма, ни бравады. Был первобытный страх. Настоящий. Голый. — … А у тебя руки не трясутся, Лейла? — голос Карпова сорвался на хриплый, сдавленный шепот, который, однако, пробился сквозь гул ВКН-1. — Когда темно? В каюте? И этот… этот гул… — он кивнул головой в сторону стены, за которой гудел двигатель. — … он ведь не только снаружи. Он внутри головы. В костях. И иногда… иногда кажется, что он не просто гудит. Он… зовет. Зовет Его. И ты лежишь, вжимаешься в койку, слушаешь этот зов, и думаешь: «Вот щас. Щас конец». И руки… — он беззвучно поднял перед собой свои сильные, умелые руки мастера. Они заметно дрожали.