я не чувствую его взгляда. Что это? У меня, наверное, стокгольмский синдром? На первом этаже дома находится небольшой уютный зал, объединённый с кухней. Здесь тоже много дерева, им частично обшиты стены, на белом потолке – широкие деревянные балки. Я захожу в небольшую гостиную и вижу, что стол уже сервирован, на нем нас ждут темно-зеленые тарелки из тонкой керамики и два бокала с узкими гранями, на бронзовых ножках. Рядом с тарелками лежат необычные приборы, ручки которых словно сделаны из тонких рогов оленя или какого-то другого животного. Эммануэль подводит меня к столу, отпускает мою руку и отодвигает для меня стул с очень высокой спинкой. Я сажусь, машинально беру накрахмаленную салфетку, продетую в металлическое кольцо, на котором изображены сцены охоты, и расправляю ее у себя на коленях. Пока Эммануэль проходит в кухню и разогревает лазанью, приготовленную Анной (если этот человек существует, в чем я уже начинаю сомневаться), я украдкой оглядываюсь в надежде разобраться, где в этом доме находится входная дверь. К моему удивлению, она оказывается прямо за моей спиной. Естественно, мои телодвижения не ускользают от всевидящего ока Эммануэля. – Может, ты хотя бы на пять минут расслабишься и перестанешь думать о побеге? – не оглядываясь, спрашивает он меня таким тоном, будто это я виновата в том, что сейчас здесь сижу. – Пожалуйста, давай просто поедим, а потом мы поговорим и решим, что нам делать, – добавляет он уже мягче, видимо, чтобы немного ослабить напряженность ситуации. Я все еще молчу. Я обещаю себе, что, если мне удастся вырваться из этой передряги живой, я никогда в жизни не буду больше ни на что жаловаться. Я повторяю эту мантру-молитву про себя. Тем временем аромат лазаньи и сыра наполняют кухню, и я внезапно понимаю, что очень проголодалась. Эммануэль приносит мне тарелку с порцией лазаньи, посыпанной сыром, с листочком базилика в качестве декора, и ставит ее на стоящую передо мной большую зеленую подстановочную тарелку. Во второй руке у него прозрачный кувшин с узкими гранями, на широкой металлической ножке, наполненный свежевыжатым апельсиновым соком, который он сразу же наливает мне и себе в бокалы. Интересно, если бы он действительно планировал от меня избавиться, суетился бы он так, чтобы меня накормить? Или он решил угостить меня последней трапезой? Эммануэль возвращается со своей порцией лазаньи и, не проронив ни слова, мы приступаем к еде. Когда я начинаю есть, то понимаю, насколько голодна была все это время. Эммануэль изредка поглядывает