Народ ответил согласным гулом — никто иллюзий не питает. Никто, кроме меня — молодой пацан-то совсем, девятнадцать лет всего, классическая иллюстрация фразы «связался с плохой компанией». Его бы в кандалы да на работы каторжные, авось и покаялся бы, и исправился лет за десять-пятнадцать, спас бы душу свою крылья расправить не успевшую. Что уж теперь.

— Двоих соседей наших, Матвея и Федора живота лишили чужаки сии, и за кровь пролитую своею кровью заплатят, ибо сказано князем Александром Невским, предком Государя нашего: «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет!».

Кто такой Александр Невский (а он вообще в эти времена «Невский» или это прозвище попозже приклеилось?) здесь знало подавляющее меньшинство, но «предком Государя» придало цитате значимости и желания ее запомнить. Хоть какой-то от разбойников толк, послужили шкурами своими погаными делу обогащения русского языка.

— Расскажи, Клим Игнатьевич, люду честному как дело было, — передал слово «следователю»-ключнику.

Так же, с коня, Клим по памяти рассказал о сговоре пятка мелких уголовников, решивших срубить куш. Рассказал и о личностях смертничков — кто, откуда и как дошли до жизни такой. Эту часть монолога я старательно пропускал мимо ушей и заставлял себя думать о другом: не хочу глубоко в голову и душу вот этих упырей пускать, потому что и так сочувствия многовато. Пусть они для меня останутся почти неодушевленными биороботами без прошлого, настоящего и будущего — так легче.

Когда Клим закончил, я вынес вердикт:

— Голова разбойничий, Григорий, за злодеяния свои приговаривается к смерти через медленное повешение. Прохор и Анисим приговариваются к повешению быстрому. Батюшка Силуан, — передал эстафету.

Силуан подошел к телеге и протянул крест Григорию. Тот, надменно вздернув подбородок, отвернулся:

— Охолони, поп! Богу моя душа не нужна, черту и подавно!

Батюшка не стал спорить, осенил «Горлана» крестным знамением и прошептал каноничное: «Господи, прости его, ибо не ведает…». Дальше он протянул крест Прохору. Доселе пребывавший в апатичной молитве разбойник открыл глаза, неуверенно, словно сомневаясь в том, что достоин этого, коснулся креста губами. По грязной щеке прокатилась слеза. Тоже не все человеческое умерло, либо притворяется. Какая уж теперь разница.

— Батюшка!.. — не смог дождаться конца направленного в Прохора «не ведает» Анисим, взмолившись дрожащим, захлебывающимся от слез и страха голосом. — Страшно… отпустится ли?..

Не о здешней, почти закончившейся жизни переживает, а о той, что неизмеримо ценнее.