Закончив с Прохором, Силуан сместился к Анисиму и накрыл его голову епитрахилью:

— Кающийся разбойник первым в Царство Небесное вошел. Господь, прими его душу кающуюся…', — для Анисима батюшка не пожалел длинной молитвы, осенил крестным знамением и повернулся к нам. — Дозволишь ли теперь к люду честному обратиться, Гелий Далматович?

— Буду благодарен, батюшка.

— Виновны разбойники сии, и суда земного заслуживают последнего! — совсем иным, нежели во время недавнего ритуала, набирающим грозную мощь и громкость голосом, заявил Силуан. — Однако и сами артельщики виновны — не пред нами, грешными, а перед Господом! Возгордились, от алчности ослепли да оглохли, от соседей нос воротить стали. Захотели наособицу жить, и за гордыню от Господа кару и приняли! Други ваши мертвы ныне, и Господь с них сам спросит, а вам, гордецам, милость великую оказал. Истинно говорю вам — покайтесь, смирение искреннее верните да к бабам с детками возвернитесь, не гневите Господа более!

Версия для носителей мистического мышления звучала логично и хорошо наложилась на общее недовольство посадских задаваками-артельщиками.

— Так!

— Позорища — детей своих на баб побросали!

— Гордыней своей еще и на нас беду накличите!

— Батюшка Алексей, прав ли Силуан? — попытался кто-то привлечь игумена.

— Прав али нет одному лишь Господу ведомо, — скромно ответил тот. — Но мне слова батюшки Силуана любы.

— Долго ждать-то⁈ — вернул внимание к собственной социопатической персоне Григорий. — Слышь, грек, уйми овец своих!

Неприятная ситуация — как бы командует мной каторжник, а мне выкручивайся. Народ замолк в ожидании результата этакой проверки «вождя». Медленно повернув коня к телеге, я подъехал к ней и спокойно посмотрел в глаза Григорию, придав голосу задумчивости:

— Слышишь, лиходей? Птицы поют. Весна. Жизнь людей добрых продолжится, а твоя — кончается. В этом — великий порядок вещей. Волк, пришедший в овчарню, должен быть убит, дабы овцы могли пастись спокойно. Чтобы ягнята их росли. Чтобы хозяйство крепло, и вся наша Русь. Ты — волк, и твой удел не пастуху норов показывать, а сдохнуть в овчарне в назидание другим волкам.

Развернув коня, я громко обратился к народу:

— Батюшка говорил о гордыне и смирении, а я скажу о долге. О долге хозяина. Я — берегу. Ваш покой, ваш труд, вашу жизнь, и перед Господом за то отвечу. А он, — указал за оставшегося за спиной разбойника. — Ответит за горе им принесенное. Тимофей, этого последним, — дал отмашку дружиннику. — Посмотри, Гришка, на тех, кто за тобою пошел.

— Поганый из тебя вожак! — вдруг плюнул в главаря Прохор.