с родителями. – Их послушать, я все делала не так, – сказала она как-то раз. – Все не слава богу. Когда я забеременела тобой, они были в ужасе. Просто в ужасе. Но от Иды бабушка с дедушкой никогда не были в ужасе, в этом она не сомневалась – такое просто знаешь. Она часто мечтала, как сбежит к ним обратно, в свою спальню с малиновкой на стене. Они всегда посылали ей и Шарлотте подарки и открытки на дни рождения и на Рождество и всегда писали «Благослови вас Господь», прежде чем написать «Целуем», и Иде от этого становилось спокойнее. Иногда они звонили Иде и в конце разговора тоже говорили «Благослови тебя Господь» и велели ей хорошо себя вести, и Ида обещала, что непременно будет. Ей нравилось, как они это говорят – как будто и так знают, что она будет вести себя хорошо. Дедушка умер, когда Иде было одиннадцать, а бабушка – когда ей было тринадцать, и на этом все кончилось. Впрочем, деньги, которые унаследовала мать, позволили ей уйти от Питера. К тому моменту они жили в Манчестере в доме побольше, но с деньгами, доставшимися по завещанию, мать смогла увезти их обратно в Глазго. Они ехали ночью на поезде, с багажом из одного чемодана на каждого, и несколько недель жили в хостеле, а потом в съемной квартире. Но когда Питер обнаружил, куда именно они делись, и начал слать мстительные факсы в контору, где Идина мать работала секретаршей, они снова переехали. Он не угомонится, пока меня не убьет, сказала мать, так что надо уехать куда-нибудь, где он не сможет нас отыскать. Это оказался маленький, продуваемый всеми ветрами остров в сорока милях от большой земли. Шарлотта, которой уже было десять, пришла в ужас: – Это же край света! Ида сказала: – Может, и ничего. – Тебе ничего, – ответила Шарлотта. – У тебя друзей же нет, так что никакой разницы. Все равно там могло быть вполне сносно. Остров был красивый, Питер их не нашел или, если нашел, поленился переться на пароме в такую даль, просто чтобы их убивать. Некоторое время, пока все не испортилось, на острове было неплохо, и Иде казалось, что жизнь не так уж ужасна. По характеру ей подходило жить на далеком острове. Застенчивость тут не казалась недостатком, потому что не так много было людей, рядом с которыми приходилось стесняться, и даже если люди оказывались поблизости, им это вроде бы не мешало. Никто ни от кого не ожидал хороших манер, но эти люди были к ним добры, а позже – очень добры. А потом, в конечном счете, совсем, совсем не добры. Когда то, что сделала мать, выплыло наружу, с ними никто уже не разговаривал