— Что значит «временно»? — вычленил из моих слов главное чиновник.

— Это значит, что, когда закончится война и китайское правительство сможет обеспечить безопасность данной территории, мы либо уйдем в другое место, любо останемся, заключив с богдыханом соответствующее соглашение. Так что пусть передаст своему начальству… кстати, кому он подчиняется?

— Шэнзинскому цзяньюаню, Константин Николаевич, это вроде нашего генерал-губернатора.

— Вот уже название, прости Господи, язык сломаешь… Так вот, пусть передаст этому самому «цзяньюаню» или как там его, что если китайская сторона проявит разумную сдержанность, то дело обойдется не только без крови, но и принесет китайской стороне немалую пользу. Поскольку в этом случае я не только не допущу сюда ваших противников, но и готов выступить в качестве посредника при заключении мирного договора. А мое слово, по счастью, имеет кое-какой вес в Европе.

— А если…? — повис в воздухе так и не высказанный «ниру-эдзеном» вопрос.

— А если ваш «юань» не проявит должного благоразумия, число врагов его отечества только увеличится, а мы все нам потребное заберем силой, но уже не уйдем. Так понятно?

Судя по выражению лица господина Чжао, он все понял и сейчас лихорадочно обдумывал, как выкрутиться из столь щекотливой ситуации. За неимением сколько-нибудь значимого гарнизона сопротивляться он не мог. В связи с чем ему оставалось только уступить, попытавшись свалить вину на кого-нибудь другого. А сейчас…

— Господин Чжао просит дозволения забрать свою шапочку и косу, — перевел мне Кольцов, после чего добавил, — без них ему и впрямь нельзя появляться.

— Пусть забирает, — отмахнулся я, после чего с интересом посмотрел на «отличившегося» морпеха.

— Тяжелая у тебя рука, Санников, — припомнил я его фамилию.

— Так точно, ваше императорское высочество, тяжелая! — гаркнул в ответ матрос, грудь которого наряду со знаком отличия военного ордена украшала Аландская медаль, потом опомнился и добавил, ­– виноват!

— Ну, винить тебя, положим, в данном случае не за что. Однако впредь изволь не своевольничать и всех подряд кулачищем не благословлять. А то еще убьешь ненароком…

— Осмелюсь доложить, ваше высочество, что я его совсем легонько приложил. Исключительно для вразумления, чтобы впредь перед российским генерал-адмиралом рожу не кривил и без почтения не разговаривал. А то что же, сегодня он бакшиш требует, а завтрева как не получит, за нож схватится? Непорядок!

— Видал, Воробьев, — с трудом сдерживая смех, спросил я, — какие у нас с тобой орлы служат?

— Так точно.