Я слушал этот бредовый рассказ и не знал, смеяться или плакать. Бдительный пенсионер, еще более бдительная девушка-активистка, не разбирающийся в американских агентствах братец и бедный товаровед Миша, ставший жертвой идеологической борьбы на танцплощадке астраханского профилактория…
Вернувшись на опустевшую танцплощадку, я, поискав, обнаружил в углу злосчастный затоптанный в пыль головной убор, оказавшийся сплющенной как блин бейсболкой. Расправив её, я прочел: Central Intelligence Agency. Да уж подкузьмил Мише братан. От бедного ковбоя «Майкла» и вовсе ничего не осталось.
Глава 13
Итак, на следующий день, аккурат после полудня, мы ступили на палубу бывшего буксира «Полюс». Который, как я внезапно осознал из слов Тучкова, был не просто судном рыбоохраны, а еще и числился «прогулочным судном облпотребсоюза»! Гениальная схема прикрытия — два в одном! Не удивлюсь, если по документам он еще и как передвижной клуб юных техников проходит.
«Полюс» дал прощальный, сиплый гудок, словно старый кашляющий дед, и мы отчалили от астраханской пристани. Нас тут же окружили чайки — вертлявые «мартышки» и солидные, как профессора на пенсии, «мартыны». Их пронзительные крики смешивались с гудками других судов и далеким городским шумом. Капитан Хлопушин, мужчина неопределенного возраста с лицом, обветренным всеми волжскими ветрами, и капитанской фуражкой, съехавшей на затылок, лично встретил нас у трапа. Рукопожатие у него было крепкое, как у борца (не то, что у Тучкова!), и он тепло, почти по-отечески, поздравил нас «с прибытием на борт его скромного ковчега».
Мы двинулись вниз по Волге. Картина вокруг была далека от идиллических пейзажей с картин Левитана. Волга здесь была суровой труженицей: индустриально-пролетарская, пахнущая мазутом, вечно спешащая по своим деловым надобностям. Навстречу густо шли баржи, натужно пыхтящие сухогрузы, вальяжные нефтеналивные танкеры. Проносились и белые красавцы — трехпалубные пассажирские теплоходы, идущие вверх по реке, в Россию, к Москве и Рыбинску, унося курортников от астраханской жары.
По берегам — сплошной индустриальный пейзаж: какие-то портовые краны, ржавые конструкции, заводские трубы, извергающие черный дым. Гул, грохот, лязг металла — симфония трудового Поволжья. А жара стояла такая, что казалось, воздух можно резать ножом. Вода в Волге была мутной, серо-коричневой, и вид у нее был не то что кипящего, а скорее, медленно закипающего супа с нефтяными разводами. Бодрыми выглядели только чайки-«мартышки» — носились над водой, ныряли, выхватывая что-то из мутной воды. Мы с Колькой, от нечего делать, бросали им крошки булки, захваченной из квартиры Тучкова. Они ловили на лету с ловкостью цирковых акробатов.