Это было профессиональной добросовестностью. Или чем-то ещё — она не всегда могла провести границу.

Телефон завибрировал на столешнице.

Она не посмотрела сразу. Допила кофе, поставила чашку в раковину, ополоснула под холодной водой. Только потом взяла телефон.

Сообщение от Карины: Ты уже едешь? У нас в девять планёрка, Громов сказал обязательно всем.

Алина посмотрела на время. Семь двадцать две.

Буду, — ответила она.

Карина Дмитриевна Осипова работала в их отделе уже двенадцать лет — дольше всех, включая самого Громова, который пришёл восемь лет назад. Карина знала всех, помнила всё, умела находить нужные документы в архиве, который давно перестал быть архивом в каком-либо организованном смысле, и периодически приносила домашнее печенье — неизменно с корицей, неизменно чуть пересохшее, но никто никогда не говорил ей об этом. Некоторые вещи важнее точности.

Алина оделась за семь минут — это она знала точно, потому что засекала иногда, просто из интереса. Тёмно-серые брюки, белая рубашка, чёрный жакет. Никаких украшений, кроме часов — «Tissot» с кожаным ремешком, подарок самой себе на тридцатилетие. Каблук — невысокий, удобный. Волосы убрала в низкий пучок.

Она не одевалась так, чтобы выглядеть незаметно. Просто так было удобно — минимум решений с утра, максимум пространства для других мыслей.

На выходе из квартиры — четвёртый этаж, старая хрущёвка в Серебрянке, лифт работал через раз — она едва не столкнулась с соседом с пятого этажа, Виталием, который спускался с велосипедом. Виталий был из тех людей, которые здоровались так, словно действительно рады тебя видеть — широко, с настоящей улыбкой.

— Доброе утро, Алина Сергеевна!

— Доброе, — ответила она.

Это была правда: утро было доброе. Во всяком случае, пока.

Центр судебной психиатрии и психологии при Министерстве здравоохранения — официальное название учреждения звучало именно так, и никто не использовал его полностью никогда, все говорили просто «центр» или «психо», последнее — исключительно внутри, никогда снаружи — находился в трёхэтажном здании на улице Кальварийской, зажатом между административным корпусом какого-то управления и аптекой с вечно перегоревшей буквой «А» в вывеске.

Здание было построено в семидесятых, капитально отремонтировано в двухтысячных и с тех пор планомерно разрушалось в режиме косметических заплат. Алина проработала здесь семь лет и давно перестала замечать облупившуюся краску на углу у входа, и вечно скрипящую третью ступеньку на лестнице, и батарею на втором этаже, которая грохотала каждые полчаса, как будто внутри неё кто-то недовольно колотил кулаком.