— А может Бескова обратно позвать? — после небольшой паузы предложил Старостин. — Он вас быстро возьмёт в ежовые рукавицы.

— Если хотите, чтобы в команде снова начался раздрай, чтобы Юру Гаврилова из-за его длинного языка турнули под зад коленом, а Федя Черенков залёг в клинику с психическим расстройством, то возвращайте, — пробурчал я. — Я тогда сам в «Динамо» попрошусь.

— Нет-нет, такие перемены нам не нужны, — пророкотал Николай Петрович. — Ты мне вот ещё что скажи, а что с Сашей Калашниковым в последние дни происходит? Какой-то он как будто не свой.

— Немного похандрит и придёт в норму, — пожал я плечами. — Я думаю, что история с товарищем Чурбановым и его коснулась каким-то боком.

И вдруг я вспомнил, что в то утро, когда на меня совершили нападение неизвестные сотрудники МВД, Саша Калашников должен был находиться рядом. Однако он как-то резко передумал ехать на базу утром и укатил в Тарасовку ещё с вечера на электричке вместе с Фёдором Черенковым. Следовательно, с ним провели небольшую профилактическую работу. Вот он от меня сейчас и шарахается. Запугали видать, Сашу Калаша. Не ожидал я этого от друга, не ожидал.

— Кхе, — кашлянул я. — Николай Петрович, помните, мы говорили о возможном усилении?

— Я, Володя, хоть и старый дед, но склерозом ещё не страдаю, — усмехнулся Старостин.

— Есть ещё один хороший парень, — прорычал я. — Зовут Владимир Лютый. Сейчас выступает за молодёжку днепропетровского «Днепра». Рост под метр девяносто. Очень перспективный форвард силового плана.

— Что ж ты раньше-то молчал? — всплеснул руками Николай Петрович.

— Раньше я о нём ничего и не знал, мне про него недавно знакомые парни из второй лиги рассказали, — нагло соврал я, ибо раньше не хотел, чтобы у Саши Калашникова появился ещё один конкурент.

Однако теперь Калашникова я из числа друзей вычеркнул. Теперь между нами будут только сугубо профессиональные отношения. А в профессиональном плане Владимир Лютый для нашей красно-белой дружины может сделать гораздо больше. Потому что в перспективе Лютый, как и Родионов — это игроки сборной СССР.

— Николай Петрович, я пойду в гостиницу, прилягу, голова что-то после перелётов разболелась, — приврал я, так как желание гулять полностью пропало.

* * *

В кровати я провалялся почти два с лишним часа, из которых 30 минут потратил на чтение какого-то дубового советского детектива, а остальное время действительно ушло на сон. На меня давило само осознание предательства друга. Умом я его понимал. Его могли запугать, задавить авторитетом. Сказать: «Ты против кого сявка вякаешь? Не знаешь кто любимый зять Брежнева?». Но он ведь мог всё честно рассказать мне. И тогда в момент нападения я бы дал достойный отпор. А если Калашникова не запугали? Вдруг ему наоборот что-то пообещали и заплатили денег. В таком случае факт предательства вдвойне горше, тогда получается — меня продали.