Одно за другим. Она ничего не сообщала почти целую неделю и теперь едва успевала набирать текст. «Мне пришлось рассказать о письмах. Деванширский и Брей не позволяют нам с Лукасом даже просто покидать Кальсион без их ведома, словно мы их ручные крысы. Даже если бы я скрыла их, рано или поздно он и Адлерберг все равно бы о них узнали…» «Питер Адлерберг не верит мне. У него нет никаких доказательств, но, если бы были, уверена, он бы с радостью сдал меня Конгрессу. Сейчас он вынужден терпеть нас с Лукасом, потому что у него нет выбора, но, когда придет время, он не пощадит ни его, ни меня. Хотя иногда… иногда, когда он смотрит на меня, мне кажется, ему известно больше, чем он пытается показать». «Я не знаю, что у него на уме. Вполне вероятно, он мечтает о моей смерти, но иногда… в редкие моменты мне кажется, он сам забывает об этом. Я знаю, ты скажешь – не стоило с ним сближаться. Не стоило ему позволять целовать себя на площади, даже несмотря на то, что это было необходимое притворство. Очередная игра. Поверь, у меня нет никаких иллюзий насчет Адлерберга и его истинных… потребностей. Но тот факт, что я не могу перестать думать об этом и о том дне, приводит меня в бешенство». «Я ненавижу их всех. Деванширских, Адлербергов, Эйлер, Диспенсеров. Они используют нас с Лукасом, пока им выгодно, но, как только мы перестанем быть полезны, продадут за три гроша. Ни в Конгрессе, ни где-либо еще не осталось никого, кто бы вступился за нас. У Нозерфилдов нет друзей». «С Эйлер творится что-то странное. Идиоты, они поняли это только сейчас. По мне, с ней с самого начала все было не так. Лукас, само собой, ее защищает. Ты знаешь его – если и не Конгресс, то однажды нас точно погубит его наивная глупость». «Мне страшно. Мне чертовски, опустошающе страшно, сколько бы я ни убеждала Лукаса в обратном. Каждый день я говорю себе, что это – единственный способ спасти его и выжить, что у нас нет других вариантов. Но все чаще думаю о том, что у нас их не осталось совсем». Корнелия не могла остановиться. Она писала, писала, писала, изливая все мысли, что мучили ее последние несколько дней, потеряв счет времени и набирая одно сообщение за другим. Она отправила с десяток писем и только тогда, наконец, почувствовала слабое облегчение. Когда она закончила, резиденцию Понтешен давно накрыли сумерки. Корнелия подошла к окну и увидела, как за горизонтом постепенно меркнет последняя алеющая полоска света. Она совсем забыла об ужине, но снова собираться за столом и пересекаться с кем-либо –