в рот жадно, как в последний раз. Словно желала запомнить или насытиться сейчас и забыть навсегда. Смахнула мою тяжелую куртку на пол, будто та ничего не весила, но очень мешала. Вместе с одеждой с руки соскользнул перстень. Северина переместилась к шее и ловко прокусила самое чувствительное место. Я дернулся, но в ту же секунду передумал сопротивляться. Что же это со мной? Влюбленный дурак! Она отпрянула так же резко, вырвав предплечья из моих пальцев. Блеснула влажными глазами, полными одновременно и отчаяния, и решительности, и чего-то жутковатого, что я до конца не распознал. Но я всегда видел в ней женщину, девочку, хрупкую и нежную за внешней яркой сексуальностью и гибкостью. А она прятала внутри яд, который я старательно не замечал. — Из-за чего ты злишься? Все можно решить, — снова сорвался я на крик. — Из-за того же, из-за чего и ты, — выплюнула она. — Мы оба хотим невозможного. — Я докажу тебе, что возможны любые наши желания. В моей жизни всегда так было и будет, — отрезал я. — Мне не нужны доказательства, — дико рассмеялась она. — Ты мальчишка, раз пытаешься что-то кому-то доказать. — Я вернусь из Калининграда. И ты поймешь, что у тебя тоже может быть все, что пожелаешь. — Не возвращайся. Я не смогу жить с охотником. Это противоестественно. — Возможно, именно в этом и кроется весь смысл. Куртка привычно легла на плечи. «Я в домике», — прогремело в голове, отчего губы растянулись в грустной усмешке. Я в последний раз взглянул на Северину, сунул палец в артефакт охотника и шагнул в коридор, но перед тем, как захлопнуть дверь, по-звериному прорычал: — Жди. Шею саднило, я растер пальцами выступившую кровь, перстень обжег ранку, отчего края тут же подсохли. *** Мотоцикл мчал по темной дороге. Тучи низко нависали над деревьями, норовя расплескать под колеса ледяной осенний дождь. Душа металась в смятении и не соглашалась с происходящим. Возможно, не стоило оставлять Северину в Латвии. Но что я знаю о вампирской жизни? Больше всего коробило осознание: я ехал не в Петербург, город, который считал родным, а в Калининград, город, который меня позвал. Ведь именно там что-то изменилось, и бесцветная равнина моей жизни обрела краски. И абсолютно неважно какие. Ведь нельзя ощущать счастье, не испытывая прочих чувств, как нельзя вырвать из радуги на небе только один цвет. Широкий солнечный луч пробился сквозь маленькую прореху, будто вторил моим мыслям. В груди же тянуло, будто прямо под ребрами висел на помычах крупный кусок гранита. Но я не успел преодолеть