— Сдаюсь, — вновь сказала мать, опуская плечи, и почему-то глядя на входную дверь.

А поскольку нарисованная дверь, находилась в видимой матерей области, я решил, что выходить из стены в комнату мы будем как бы через неё. Но позже.

— А что насчет школы?

— Не поведу я вас никуда, выходите, — помотала мать головой, и даже не запрятала за спиной никакой фиги, держа руки вдоль тела.

— А больница? — пискнула сестренка.

— Опоздали, не пойдем. Давайте, выходите! Не мотайте нервы матери. Вы… где вы вообще прячетесь⁈

Заводила она взглядом по комнате, и как раз в этот момент, мы и вышли, прямо у неё на глазах, из нарисованной двери, пройдя сквозь стену держась заручки.

У матери «выпала челюсть», глаза стали как блюдца, а сама она, с офигевшим в край видом подалась чуть вперед. Сестрица тут же залучилась довольством — довела человека до крайнего шока и радуется! Я — тоже улыбнулся, но не поэтому.

А в следующий миг, весь шок с матери словно рукой сняло, а в её руке взвизгнул ремень, прячущиеся до этого в кармане её брюк.

— Ах вы засоранцы!

И понеслась на нас возмездие с ремнем. За всю ту боль, страдание! Переживание, нервы… правда мы сделали полшага назад, и растворились в стенке, с нарисованной дверью — ремень, бессильно хлестнул по бетону, звякнул пряжкой, проехался по крашенной стене кожей, и так и не задел никого из вас.

— Засаранцы! — подскочила мать к ручки рисованной дверци, схватила… воздух! Ручка то, лишь краска на стене!

Стукнула по стене кулаком, повторила о том, что мы любим какать много, еще раз стукнула, добавив пару необидных обзывательсв.

— Открывайте! — прокричала, вновь постучав в дверь, начав прощупывать стену, на предмет потайных ходов, лазов и кнопок.

— Не можем! Она нарисованная! — пропищала на это сестра, еле сдерживаясь от смеха.

— Ах нарисованная! — возмутилась мать, и убежала в ванную.

А я стал раздумывать, давать ей это сделать или не давать? Решил, что пусть делает — дверь кривая, некрасивая, нарисованная, когда мне было два! Да и нарисована она… какой одной твари из Хаоса.

Буквально, его испражнениями монстра! И так то, помимо фактора памяти «я это нарисовал, когда мне было два! А что делал ты, когда тебе было два?» никакой ценности в себе не несет. Так что пусть наконец ототрет эту гадость, о чем давно мечтала. Хоть какая-то радость для мамани за сегодня.

Мать прибежала из ванны с ведром, порошком, и тряпкой. Щедро сыпанув в ведро порошка, на пол пачки, и наспех размешав, проливая на пол, макнула в эту жижу тряпку, и небрежно отжав, принялась тереть.

Сестра, видя все это, начала реветь «а, мамочка! Пожалуйста не надо! Нет!», а сама чуть ли не ржат в голосину. Рисунок, не будучи более ничем защищенным, стал потихоньку поддаваться, будучи по-прежнему весьма стойкой како мазней пятилетней выдержки.