Ну и встав твёрдо на ноги, перестав тихо стонать при каждом шаге, я, конечно же, вновь начал ходить на ту сторону, за нарисованную дверь, к неудовольствию сестры, что уж больно привыкла к моему каждодневному безвылазному пребыванию дома. И уж больно ей не понравилось, что я вновь стал пропадать целыми днями неизвестно где, но явно не дома.

Вплоть до обиды и угроз!

— Не ходи туда! — воскликнула она, всем своим видом показывая, насколько она раздосадована и злится.

Я же проигнорировал её позу, продолжив собираться. Впрочем, это теперь уже фикция чистой воды — ни термоса, ни ножей, ни даже удобной разгрузки на пояс у меня уже не осталось. А бутылку водички… недолго к поясу присобачить, привязав шнурок прямо за горлышко. Хотя она там будет болтаться, нда, дилемма.

— Если ты пойдёшь туда… — вновь воскликнула девчонка, видя, что я игнорирую её вид и крик, — то я… я… — однако что «я» придумать сходу так и не смогла, и замялась, потупив взор.

А я придумал как заставить бутылку не болтаться, прихватив её ещё и к ноге и посередине. Правда, так её будет весьма непросто взять, чтобы попить! Но это всё же не нож, ведь правда? Или нет? Всякое бывает. Да и второй шнурок ногу перетягивает…

— Если ты опять пойдёшь туда, то я нажалуюсь родителям! — нашла наконец, что сказать сестра, с вызовом взглянув на меня.

— Ну и жалуйся, — пожал я плечами, решив, что пусть бутылка пока так повесит, а там… выпью!

— Ну и нажалуюсь! — всхлипнула она, чуть не плача, и убежала прочь из комнаты, утирая слёзы рукавом футболочки.

Я — вновь пожал плечами и пошёл к нарисованной двери.

— Нажалуюсь! Вот! — донеслось из коридора, и в дверном проёме показалась заплаканная мордашка.

Я — продолжил игнорировать её существование, протянув руку к стене.

— Вик-ик! — взвизгнула девица, и ускакала прочь.

Я и в третий раз пожал плечами, но прежде чем успел сделать шаг в иное пространство, из коридора донёсся крик:

— И тебя накажут! НАКАЖУТ!

— Накажут… — вновь повторила Лина эти слова, чувствуя, что брата уже нет в их квартире.

И в доме. И, наверное, в их мире вообще. Он словно бы умер! Пусть она и чувствует, что он пока живой. И где-то там, за гранью измерения. За гранью досягаемости.

— Накажут… — проговорила она вновь, сползая по стене, и разревелась навзрыд, позорно и не сдерживаясь.

Словно последняя плакса, а не боевая деваха, какой она сама себя считала. Ведь она не боится ничего того, что обычно боятся девочки её возраста. Да и те, что постарше тоже. Да даже того, что пугает до визга её маму! А мать у неё смелая! Другие девчонки и женщины и вовсе плаксы! Видела она их, пару раз, во дворе.