Я временно оглох.

Громко, отчетливо, проникая в черепные коробки каждым звуком, каждой буквой и словом, запел мужской брутальный голос:

'Пятый легион, жаворонков перья,

Северная Африка, Римская империя,

От песка и злости СЖАТЫЕ скрипят ЗУБЫ!

Стоптаны, измяты… ровные фаланги,

Цвет пехоты Цезаря выдавлен во фланги.

В ЯРОСТИ слонами жадного царя Юбы!'

Тяжёлый, я бы даже сказал тяжеленный — русский рок.

Пулемёт. Щелчок в режим «огонь». Взвод. Патрон в стволе. Упор. Плечо вперёд. Руки по местам. Прицел, свожу. Приготовился. Рядовой Осоедов к стрельбе готов!

Пулемёт единственное оружие способное нивелировать численное преимущество врага. Конечно, это не совсем так. Эта истина времён Первой Мировой. Но я крепко верил в пулемёт из-за одной конкретной показательной демонстрации.

Сцена «пулемётчика» из кинофильма «28 панфиловцев» одна из лучших сцен в кино. Не только в конкретном фильме, а вообще во всем кинематографе. Так сказать, всех времён и народов.

Ближе к финалу. Кульминация. Сцена имеет дохрена подтекста. Когда показывают пулемётчика, в напряженный момент сражения, когда бой почти проигран, вы можете нажать паузу и сказать — что не так?

О чем кричит это быстрое молчание картинки?

Пулемётчик один, его напарник погиб. Рубашка оружия сбита. Всё и вся перемазано в грязи и крови. Он ранен, возможно контужен. Это значит, что до этого он хладнокровно и упорно «выкапывался», рядом с телом своего товарища, преодолевая боль и дезориентацию, ставил «максима» на станок, заряжал ленту.

И он начал стрелять. Бить. Вести огонь. В одиночку он кладет на землю всю атакующую немецкую пехоту. Бьет, бьет и бьет, так что летят куски снаряжения и людей.

Останавливает стрельбу. Секунда, вторая, третья. Немцы воюют технично, хорошо. Они возобновляют атаку.

А пулеметчик вновь начинает стрельбу. Он бьет, бьет. Делает паузу и снова стреляет. Снова. Снова. Его пули находят свои цели, выбивают прижатых к израненной земле пехотинцев. Убит, убит, убит. Покойник.

Он не говорит ни слова. Не хмурится, не скалится, не улыбается, не печалится. В глазах его сама смерть. Холод равнодушной ненависти и уверенность неотвратимой смерти. Без слов и внешних эмоций он кричит — я убью всех! Положу ваш вермахт. Приводите всех, до последнего, у меня хватит ярости, огня и патронов на каждого. Смерть.

И оставшимся в живых становится страшно. Им должно быть страшно. Они бегут. Потому что страшен гнев пулемётчика.

И, что классически, в итоге, в льняной ленте торчат последняя пара патронов. Ну, убегающие этого уже не узнают.