* * *

— Как вы выжили, Виталий?

Мы сидели возле печи, которую снова растопили (после того как я тщательно и неторопливо обыскал товарища бомжа) и ждали, когда закипит чай.

— Голубчик, я учился прятаться от мороза ещё до того, как это стало модной тенденцией.

— И всё же? Расскажите.

Пили чай с остатками пирожков, сладкий и крепкий, но к варенью нашего гостя не притронулись (привычки не есть с рук бомжей так просто не исчезают).

Рассказ его был витиеват, наполнен замысловатыми выражениями и нетороплив. Периодически вздыхай по поводу отсутствия алкоголя, он поведал что в районе станции, обитало, побиралось, и вело асоциальный образ жизни пятеро бездомных горемык. Пользовались отсутствием постоянных линейщиков станции (всё же она второстепенная, пригородная). Жили в подвале брошенного дома культуры, пришедшего в негодность ещё при СССР, откуда их периодически доставали, бросали в обезьянник, потом отпускали и всё возвращалось на круги своя.

Бродяги менялись, кто-то приходил, кто-то уходил, что воспринималось философски. Жили тихо, скучно, попрошайничали, иногда ходил в церковь в соседнем селе, читали найденные на мусорке книги, не воровали (по его словам), бухали по мере возможности.

Когда тряхнуло, у их здания завалилась одна стена, присела, покосилась крыша, но на этом всё, подвал не стал братской могилой.

Вокруг станции — всего пара извилистых улиц, плюс жители ЖэДэ посёлка — ещё три дюжины крепких, суровых пролетарских мужиков (большинство — одинокие). Эти ушли на третий день в сторону юга, когда начал вовсю валить снег. У кого-то из них был знакомый завгар в зажиточном совхозе. Решили, что там есть провизия и найдется потребность их рабочим рукам. Никого, в том числе бомжей, с собой на звали. Ушли по нетающему снегу, кашляя и матюгаясь.

На этом месте я попробовал при помощи навигатора выпытать из Виталия детали, где это иллюзорное место спасения, но он пребывал в блаженном неведении. Ладно, подумаем ещё.

Несколько раз появлялись местные поселковые отморозки, разграбили магазин, угнали и сожгли пару дюжин машин. По выпавшему снегу никто уже «никто не прибегал».

После — остальные замерзли.

Мы не сразу поняли, какой масштаб кроется за этим выражением.

Несколько дней назад, когда мороз был особенно суров, наш бородатый дядька залихорадил, залез в родной подвал, разжёг самодельную буржуйку (её смастерил когда-то давно один из уже ушедших за горизонт событий бродяга для удобства приготовления пищи), сплел гнездо из блохастых одеял и всю ночь замерзал.

Остальная компания попёрлись к бабке-самогонщице, которой оттащили кучу барахла, подобранного после отморозков из сельмага (а говорили, что не воруют), сменяли на самогонку и с ней же начали употреблять. Наверное. Его не взяли. Всю команду, застывшую в окаменевших спящих позах, он нашел на третий день. Бабка померла в своей постели. Запасов зелья (к вящей грусти Виталия) оставила мало, брага тоже замерзла в мутный камень.