Маленков коротко кивнул. Его пухлое лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло торжество. Это было очередное доказательство его растущего влияния.
— На сегодня все, товарищи. Можэте быть свободны, — бросил Сталин, давая понять, что аудиенция окончена.
Присутствующие задвигали стульями, поднимаясь с явным облегчением. Напряжение спало. Люди, выходя из кабинета, старались не встречаться взглядами, особенно с Тухачевским. Он уходил одним из последних, с прямой, как на параде, спиной, не удостоив меня даже беглым взглядом. Но когда он проходил мимо, я почувствовал холод, исходивший от его светлых голубых глаз. Похоже, сегодня я нажил себе еще одного врага.
Когда моя рука уже легла на массивную дубовую ручку двери, тихий, лишенный интонаций голос за спиной заставил меня замереть.
— Таварищ Брэжнев, задержитесь на минуту.
Глава 2
Я обернулся. В огромном кабинете остались только мы вдвоем. Сталин стоял у своего стола, набивая трубку свежим табаком.
— Хорошая идэя, насчет Коминтерна. Мы с товарищами давно уже думаэм, чем бы занять наших иностранных…друзей. А то дэнег они стоят как линкор, а толку с них… как с козла молока.
Сталин закурил и продолжил.
— Давайтэ организуем в Коминтерне спецотдел. Вы его возглавите, товарищ Брэжнев.Попробуйте свои идеи. Вообще у вас много хороших идей. Но у меня они, — тут Сталин вдруг хитро улыбнулся, — тоже бывают. И одна из них насчет вас, товарищ Брэжнев…
На этих словах я напрягся. Мало ли какую идею Иосиф Виссарионович считает «хорошей»?
— Вы, таварищ Брэжнев, уже поднялись выше простого заведующего сектором. Мы вас часто приглашаем на заседания Палитбюро, где решается судьба страны, а вы даже не член ЦК. Это нэправильно. В харошем механизме каждая дэталь должна занимать свое мэсто.
Он говорил об этом так обыденно, словно рассуждая о досадном, но легко устранимом недостатке в двигателе. Я стоял, вытянувшись в струну, и молчал, понимая, что любое слово будет лишним. Хотя четко помнил прошлое желание Сталина продвинуть меня на этот пост. И чем оно закончилось.
— В следующем году у нас будет съезд партии, — продолжал он, наконец подняв на меня свой тяжелый, пронзительный взгляд. — Семнадцатый съезд. И я бы очень хотел, чтобы вы были избраны кандидатом в члены Центрального Комитета. Без досадных недоразумений и ошибок, что были ранее.
Холодная волна прокатилась по моей спине, но я постарался ни единым мускулом не выдать охватившее меня волнение. Товарищ Сталин тоже запомнил, как в прошлый раз меня «прокатили» с местом кандидата в ЦК партии. Сделали тогда все «красиво», а я еще не знал о подводных камнях и механизмах власти, которые позволяют вот так сбить человека на взлете даже вопреки воле Вождя. И пусть в устах этого человека фраза «я бы очень хотел» в разрезе человеческих судеб была равносильна движению тектонических плит — совершенно неотвратима и неизбежна, но всегда могло найтись свое «но». Максимум, что я тогда получил — кураторство над всеми КБ в стране. С поправкой на то, что заодно и отчитываться я теперь должен был очень многим людям, а не только Сталину и политбюро, если бы был членом ЦК.