Лешрак прошаркал на середину, опираясь на можжевеловый посох, и обвел поляну желтыми пуговицами глаз.

— Слушайте меня, — прокряхтел он, и голос его снова стал прежним, тем самым, от которого дрожала земля. — Я ПОМОГУ ВАМ. НО ВЗАМЕН ПОТРЕБУЮ ПЛАТУ.

— Какую же? — лось приподнял голову, не разгибая колен.

— ВЫ БУДЕТЕ СТЕРЕЧЬ ЭТОТ ЛЕС, КАК СТЕРЕГЛИ ЕГО МЫ. И ПОКЛЯНЕТЕСЬ МНЕ, ЧТО НИКОГДА БОЛЕ МЕЖДУ СОБОЙ ССОРЫ ИМЕТЬ НЕ БУДЕТЕ. Ни грызни, ни дележа, ни поганых языков. — Он ткнул посохом в сторону росомахи, который как раз пытался незаметно подняться на лапы. — А ИНАЧЕ НЕ ПОДНИМУ Я СВОЕЙ РУКИ, И НИ КАПЛИ СИЛ НЕ ПРИЛОЖУ К ТОМУ, ЧТОБЫ ДИКАРЯ УТИХОМИРИТЬ. Живите тогда сами как знаете.

По поляне пошел глухой ропот. Звери зашептались, поворачивая головы друг к другу, перекликаясь короткими фырканьями и щелчками. Волк Мрака поднял морду и посмотрел на лося. Лось моргнул тяжелым влажным глазом. Василиск сухо стукнул хвостом о валежник. Прыгуны запищали все разом.

А потом поляна загудела в один голос.

— Клянемся.

Лешрак ударил посохом о землю.

— ТАК ТОМУ И БЫТЬ, — проговорил дедок. — А теперь ступайте по домам и слушайте корни. Придет время, я дам знать, и мы соберемся вновь.

Звери переглянулись. По рядам прокатилось недоуменное сопение. Реликты явно рассчитывали, что все начнется прямо сейчас, сегодня, что их поведут в бой немедля, и такого поворота никто не ожидал.

— СТУПАЙТЕ, Я СКАЗАЛ, — повторил Леший.

Посох саданул о мерзлую землю второй раз.

И поляна опустела быстрее, чем я успел вдохнуть.

Птицы взмыли черной тучей и рассыпались над кронами. Прыгуны брызнули врассыпную серыми росчерками. Волк Мрака ушел в ельник длинными скачками, оставляя за собой темный дымный след. Василиск утек в бурелом, перебирая птичьими лапами. Лось-реликт развернулся, снес рогами добрый десяток молодых елок и растворился в чаще. Даже росомаха убежал так, что пятки сверкали. Древние твари, каждая из которых могла бы стереть меня в порошок одним движением, разбежались с той же поспешностью, что и мелкие грызуны при виде совы.

Я обернулся, чтобы сказать хоть слово Мише.

Миши на поляне не оказалось. Пятьсот килограммов испарились так тихо, что я не услышал ни единого хруста.

— Вот же ж, — вырвалось у меня.

Я остался стоять посреди пустой поляны, притоптанной сотнями лап, в наступающих сумерках, за полтора часа медвежьего хода от собственного бункера, наедине с рассыпающимся сморчком с мухоморной шляпкой.

Лешрак не спеша повернулся ко мне. Желтые пуговицы глаз блеснули из-под обвисшего края шляпки, и в них мне почудилось что-то очень нехорошее для моего спокойствия.