Прямо навстречу нам, лениво лузгая семечки, шел не кто иной, как Василий Татаринов, мой одногруппник с приятелем. Похоже, что наша встреча стала для него полным сюрпризом.

— Опа… Какие люди на нашей земле, — недобро протянул Васька, оглядывая нас двоих. — Жериков? А ты-то какого хрена тут вынюхиваешь? Да ещё со шнурком каким-то. Это не твой район.

Я изобразил строгое лицо и ответил:

— Во-первых, Татаринов, не вынюхиваю, а выполняю свои прямые обязанности. Я, как комсорг курса, обязан ознакомиться с условиями проживания и быта учащихся, которые ещё не вступили в ряды ВЛКСМ. А это Борис. Он со мной, для содействия.

Васька от такого комсомольского напора впал в лёгкий ступор. В его глазах мелькнуло искреннее удивление. «Приличный мальчик», медалист, да ещё комсорг, приперся на лихую Дубинку проверять его быт? Это было за гранью понимания Василия.

Впрочем, пробыл он в нём недолго. Вскоре его родная натура взяла верх. Он нехорошо ухмыльнулся, сплюнув шелуху семечек прямо под ноги Борису.

— Ну пошли, раз приперлись. Покажу я тебе наш быт, комсомолия. Только домой мы не пойдём, мать там спит после смены. Пошли, с пацанами нашими познакомлю. А то негоже — мой комсорг по району без охраны гуляет.

Нам с Борисом ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Вопреки моим ожиданиям, Васька повёл нас не к жилым домам. Мы углубились в заросшие сорняками пустыри ближе к Кубани, туда, где из земли торчали, поросшие травой скелеты зданий — наследство немецких бомбёжек сорок второго года, которое не успели разобрать.

Возле полуразрушенной кирпичной стены, на брёвнах, сидела местная шпана, шесть человек. Парни постарше нас, лет по семнадцать-восемнадцать. У двоих на руках синели лагерные татуировки — «перстни» и «восходящее солнце». Они неспешно курили, а рядом стояла початая четверть мутного самогона.

При виде нас дубинские лениво приподнялись. Зараза, Васька решил устроить мне испытание. Ну-ну, малец, я в таких переделках в лихие 90-е побывать успел, которые вам и не снились.

Глядя на шпану, я не чувствовал раздражения или злости. Скорее, горькое понимание. Это обычная безотцовщина, чьё детство сгорело в оккупации. Их отцы остались под Сталинградом или Берлином, матери вкалывали от зари до зари, а пацанам хотелось силы и хоть какого-то мужского плеча. Вот они и тянулись к тем, кто казался им крутым — к лагерным сидельцам. Урки заменяли им старших братьев, подменяя пацанскую тягу к подвигу воровской романтикой. Чистая психология заброшенного поколения.

Мальчишки легко идут за тем, кто травит байки про воровскую честь и справедливые тюремные понятия. Подростку ведь много не надо — заверни ему грязь в красивую обертку «настоящей мужской дружбы», он и пойдет следом.