— Киррлис, товарищ Киррлис. Этого хватит для начала, — ответил я. — Это монгольское имя, если оно тебя удивило.

— Я Иван Макарович Есин, до плена служил заряжающим в расчёте тридцатисемимиллиметрового зенитного орудия сто пятого дивизиона двадцать второй армии. Попал в плен в бессознательном состоянии в середине июля, когда в составе сводной группы прикрывал прорыв наших войск из окружения и попал под бомбёжку, — представился он.

— Как сбежали? — я начал с тех же вопросов, которые задавал всем собеседникам в начале разговора. Магию использовал позже. Также решил действовать и сейчас, но в итоге наша беседа потекла по новому руслу.

— Товарищ Киррлис, у меня для вас имеется важная информация, — вдруг заявил он с серьёзным видом. Даже попытался вытянуться сидя, что у него не особо вышло.

— М-м?

— Один из тех, с кем я бежал, не тот, за кого себя выдаёт. Мне кажется, что он фашистский агент.

— Кто?

— Егор Брылов, так он назвался. Настоящего имени не знаю.

— Почему ты считаешь, что он предатель? — поинтересовался я у него.

— Я… мне… — смешался он, — не могу словами точно описать, это я чувствую, товарищ Киррлис…

Для него важным стал взгляд Егора. Он у него был взглядом человека, лишь недавно узнавшего, что такое сильный голод. Все пленные из числа красноармейцев давно уже прошли через эту ступень. Да, они всё также жадно смотрели на еду, давились слюной от вида хлебной корки, но при этом их взгляд был голодно-равнодушный, голодно-смирившийся. Как-то так. А вот у Брылова он был совсем другим. Так выглядят люди, которые ещё неделю-полторы назад ели вдоволь, и их организм всё ещё не перестроился, как и сознание. Среди толпы пленных такие взгляды замечаются на раз кем-то внимательным. Обратив внимание на эту особенность товарища, с кем удалось сбежать из плена, Иван стал исподволь приглядываться к нему дальше. И чем больше смотрел, тем больше замечал. Например, походка и повадки у Егора сильно отличались от тех же у пленных красноармейцев. Те редко поднимали взгляд, сутулились, смотрели под ноги, вжимали голову в плечи на одних инстинктах, которые приобрели за время концлагерной жизни. А вот Брылов иногда, забывшись, начинал поглядывать на окружающих свысока, с ровной спиной и расправленными плечами, порой (очень редко, но было такое) брезгливо морщился. Потом — руки. Ногти подстриженные (!), пусть и с грязью под их кромкой, кожа на кистях без старых шрамов, заживших язвочек, без трещин, появляющихся из-за недостатка витаминов, не шелушится.

— И ест он не так, как мы, — закончил свой рассказ Иван. — Вы присмотритесь, если мне не верите. Нам скоро пообещали обед, вот во время него можете сравнить нас и его.