Катарине вспомнилась Амнави Хашури, такая тихая, немногословная, тенью скользящая по дому, словно боящаяся привлечь ненужное внимание. И запах ее, сладковатый, пряный, и странные блюда, которые она готовила на махонькой кухне, и песни гортанные на незнакомом языке.
И рассказы, в которых было столько сказочного.
— Тот хальвар никогда не убил бы девушку. И уж точно не стал бы убивать себя. Самоубийцы тоже перерождаются, но… даже не в отверженных, нет… они становятся скорпионами. И жабами. И… другими животными, которых хальвары полагали нечистыми. Понимаете?
Князь кивнул.
— Вы думаете…
— Я не хочу думать, — она встала. — Нам пора бы идти… если вы и вправду хотите взглянуть на тело.
Она и так сказала больше, чем хотела.
Хальвар повесился.
Точка.
А остальное… зачем? Ведь он не дурак, он додумал остальное.
Камера.
Управление.
Посторонних внизу не бывает. И значит, все что сделано, сделано руками своих же, тех, кого Катарина встречает ежедневно. И пусть нет у нее симпатии к коллегам, что взаимно, но все-таки… одно дело недолюбливать, а другое — думать, кто же из них решился повесить невинного человека.
Харольд, испугавшийся, что Катарина со своими вопросами к судейским полезет?
Или Баранчиков?
Или…
…хальвар, пусть и сумасшедший, но видел… и может быть, не только Кричковца… видел того, другого, который включился в игру…
Глава 16 Соседи и иже с ними
Работа, работа, перейди на Федота. С Федота на брата, а мне их зарплата.
Заговор, который надобно читать в полнолуние с закрытыми глазами, сидя на любимом портфеле начальника, дабы возымел он полную силу.
Панна Белялинска пудрилась.
И действо сие было преисполнено немалой торжественности. Вот она пробежалась пальчиками по коробкам с пудрой, средь которых была и прозрачная рисовая, наилучшего качества, и с жемчужною пылью, придававшей коже сияние, и с вытяжкою крапивною, что было пользительно…
Вот остановившись в выборе, подвинула баночку.
Ловко отвернула крышечку.
Подняла облако пуховки, поднесла к губам, дунула…
— Дорогая, может все-таки… — пан Белялинский, в последние дни ведший себя препохвальнейшим образом — не пил и на глаза жене старался не попадаться — подал-таки голос.
— Что?
Облако пудры пахло миндалем.
Панна Белялинска коснулась пуховкой коробочки, в которой пудры оставалось едва ль на треть — а новую ей в долг не дадут, и без того уж судом намекали, дескать, набрала косметики, будь добра расплатись — стряхнула излишки, и легчайшим движением коснулась шеи.
Щек.
Лба.
Она закрыла глаза, во-первых, потому как пудра, невзирая на отменнейшее качество — плохою косметикой панна Белялинска не пользовалась — вызывала раздражение, а во-вторых, она не желала видеть несчастное лицо супруга.