У Татьяны я перенял странную привычку: с дроком надо договариваться. Не в том смысле, чтобы кланяться кусту и петь псалмы, а просто найти правильный, который на речь откликается. Тот, что вырос на скудной, известковой осыпи, а не на жирном чернозёме у реки. У жирного стебли сочные, сила разбавлена водой, а мне нужен был концентрат горечи, которая заставит кровь в почечных канальцах бежать быстрее, вымывать то, что туда годами оседало.

Я перебрал четыре пучка, пока не нащупал тот самый — тонкий и колючий, пахнущий сухой пылью старого сеновала. На разломе он должен был хрустеть, но не гнуться, и сердцевина обязана быть лимонно-зелёной, цветом, как молодая хвоя. Таких стеблей у меня набралось едва на две горсти.

Дальше пошёл спорыш, птичий горец. Вот уж чего было в избытке — я его по осени мешками таскал с огорода, пока Васька не начал шутить про газон, который я «пропалываю в закрома». Но для Антропова обычный, вытоптанный курами спорыш не годился. Пришлось лезть в загашник, куда я складывал траву, собранную на старой гати. Там спорыш растёт вперемешку с дикой мятой, и лист у него не сероватый, а тёмно-зелёный, почти бутылочный по цвету, и стебельки жёстче. Он вобрал в себя не только воду, но силу корней вековых елей, оттого его кремнистые свойства усилены — он не просто гонит жидкость, он умеет дробить соли, как жернов.

От меня самой тонкой работы потребовал лист брусники. Не ягода, нет, ягода здесь была бы лишней, она окисляет среду, а мне требовалось снять воспаление, не тревожа и без того слабую слизистую пациента.

Я взял только те листья, которые перезимовали под снегом. Бурые, кожистые, почти сухие на вид, но с могучей восстанавливающей силой. Держал я их в отдельном свёртке из пергамента, чтобы они не набрались чужого запаха. Когда развернул свёрток — на меня пахнуло прошлогодним лесом, и чем-то ещё, напоминающим дорогой, терпкий чай.

А вот над толокнянкой, медвежьим ушком, я почти час просидел в раздумьях.

Слишком уж сильна эта трава, агрессивная. Её обычно мешают в равных долях с брусникой для обеззараживания мочевых путей, но Антропову она нужна была в крошечной, я бы даже сказал — чисто сигнальной дозе.

В результате я отделил всего лишь пять листочков, самых мелких, с нижней части ветки, где растение уже не тянется к солнцу, а лишь копит силу в тени. Эти листочки я разотру в ступке в пыль и добавлю на кончике ножа, исключительно чтобы запустить механизм снадобья, а всю черновую работу оставлю золотарнику и спорышу.

Самое сложное было с корнем лютика. Я хотел добавить его чуть-чуть, для пряного, согревающего духа, который погонит кровь по сосудам почек мягко, не повышая общее давление. Но весь мой прошлогодний лютик выдохся, я сразу почуял, что палец, прижатый к срезу, не ощутил того эфирного холодка, той необходимой мыльной свежести. Пришлось идти в погреб, где в ящике с влажным песком у меня хранились свежие корни, выкопанные перед самым ледоставом. Выбрал некрупный, размером с мизинец, упругий корешок, будто резиновый, с резким, почти животным запахом. Отрезал ровно столько, чтобы аромат раскрылся в спирту, но и не перебил остальные травы. Остальное сунул обратно в песок — он мне ещё не раз пригодится.