— Может, договоримся? — вдруг сказал Степан, тот, что стрелял. — У нас деньги есть.

— Деньги? — я усмехнулся. — А сколько стоит жизнь лосихи? Сколько стоит моя жизнь? Собаки?

Он замолчал.

— Деньгами, — сказал я тихо, — Вы можете откупиться от многих. Но не от меня. И не от леса. Лес помнит. И оно вам ещё аукнется. Поверьте.

— «Сильно сказано, — заметил Ратибор. — Но правильно. Лес — живой. Он не прощает убийц».

— Знаю, — мысленно ответил я. — Потому и говорю.

* * *

Василий приехал через полчаса. С ним — участковый и трое мужиков из села, которых он подхватил по дороге. С ружьями, с собаками.

— Эти? — спросил Василий, вылезая из машины.

— Эти, — кивнул я. — С ружьями.

— Чьи ружья?

— Я запомнил номера. И марки. Одно — «Иж-27». Третьего, — я показал на Степана, — Разбил приклад ему выстрелами. Он в меня стрелял.

— Стрелял? — Василий нахмурился, подошёл к браконьеру. — Ты, падла, понимаешь, что это — покушение на егеря? Это тебе не просто охота незаконная.

— Я не хотел, — пробормотал Степан. — Оно само.

— Само не стреляет, — отрезал Василий. — Садись в машину. И молчи. Потом с ментами разговаривать будешь, а мне твои бредни не интересны.

Он повернулся ко мне:

— Ты как? Не ранен?

— Нет, — ответил я. — Но лосиху жалко. Старая была. Могла бы ещё года два прожить. Умереть своей смертью.

— А они, — Василий кивнул в сторону браконьеров, — Они этого не понимают. Для них лес — это магазин. Пришёл, своровал, ушёл.

— Потому я их и поймал, — сказал я. — И буду ловить. Каждый раз. Пока не поймут.

Василий кивнул, погладив Воланда по холке

— Ладно, — сказал я. — Давай оформлять. Пока менты не приехали.

Мы переписали номера ружей, сфотографировали тушу лосихи, сделали схему места происшествия. Всё, как учили на курсах егерей.

— «Ты молодец, — сказал Ратибор, когда я закончил. — Не струсил. Не убил. Пожалел. Даже таких. Это — сила. Настоящая».

— Не сила, — ответил я. — Слабость. Потому что убить легко. А наказать по закону — сложно. Но правильно.

— «Может, и правильно, — вздохнул наставник. — В моём мире за такое убивали на месте. И никто не спрашивал — правильно или нет».

— Потому ваш мир и погиб, — ответил я. — От жестокости. А мы — выживем. Потому что у нас есть Закон. И совесть. И надежда. По крайней мере, я на это надеюсь.

Ратибор замолчал. Я чувствовал, он думает о чём-то своём, далёком, почти забытом.

— «Может, ты и прав, — сказал он наконец. — Может, и прав…»

Через час приехала милиция. Участковый, двое оперов. Долго оформляли, задавали вопросы, составляли протокол.

— Вы, Александр, — сказал участковый на прощание, — будьте осторожнее. Эти люди — не первый раз к нам попадают. Им терять нечего. Они могут и мстить.