Так близко. Слишком близко.
Я просто вздыхаю, кивая.
— Мы их достанем, детка. Это не твоя вина, — говорит Даника в миллионный раз, беря мою руку в свою и поднося ее к губам для нежного поцелуя.
Это действительно чувствуется как моя вина. — Я устроил беспорядок, — говорю я ей, снова отводя взгляд.
— Ты делаешь все, что можешь, любовь моя. — Она держит мою руку, прижимая ее к своей щеке.
— Как всегда, этого недостаточно. — Я стискиваю зубы, болезненные воспоминания о бесконечных разочарованиях моего отца пронзают мой разум.
Ничто никогда не было достаточно хорошим для него, особенно я. Он был бы так смущен тем, как я управлял этой семьей. Я никогда не был тем человеком, которого он хотел видеть.
— Мы составим новый план, — уверенно говорит Даника, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку, прежде чем снова опуститься на живот.
Успокаивающе наблюдать, как она рисует, движения маленькой кисточкой вверх и вниз — такие точные, такие осторожные. Я не знаю, поднимает ли это мне настроение, как было обещано, но и не вредит.
Я не заслуживаю ее; я знаю, что не заслуживаю. Такую красивую, такую молодую, такую заботливую. Даника не должна быть с таким бандитом, как я, но она здесь, голая на полу нашей спальни, заботится обо мне и пытается поднять мне настроение.
Она даже сделала мне тост раньше, чтобы запить обезболивающие. Конечно, он подгорел, и ей определенно стоит оставить готовку персоналу, но важег посыл. Я не помню, когда в последний раз кто-то, кто не был у меня в найме, предлагал мне еду дома.
— Вот и все, готово. — Даника выглядит весьма довольной собой, откидываясь назад, чтобы полюбоваться своей работой.
Я следую за ее взглядом и не могу не улыбнуться.
Мои пальцы ног выглядят нелепо — большие, волосатые — и золотые.
Но радость на ее лице стоит того. Никто, кроме нее (и, возможно, Алессио), никогда не видит мои босые ноги.
— Спасибо, любовь моя. — Я пытаюсь встать, но Даника быстро останавливает меня.
— Не смей! Я не позволю тебе испортить всю мою тяжелую работу.
Я смотрю на свои ноги, а затем снова на нее, озадаченный.
Даника ухмыляется, ее выражение меняется. Я знаю этот взгляд — она замышляет что-то недоброе.
— Ты не можешь двигать этими ногами, детка, — говорит она мне, соблазнительно поглаживая мое внутреннее бедро.
Я вздрагиваю от интимного прикосновения. Мой член подпрыгивает.
— Если хотя бы одна пылинка моей работы будет испорчена до того, как высохнет, ты проведешь остаток недели в клетке целомудрия, слышишь меня? — Ее голос игрив, но я не сомневаюсь, что ее угроза серьезна.