Блёстка села мне на плечо и деловито сунула длинный клюв в воротник, внимательно слушая. Архимед перелетел от неё на другое моё плечо и когтисто устроился.
— Рынок? — он наклонил голову. — Пойдём на рынок? Тратить деньги!
— Не совсем, но навестить Грача действительно пора.
Архимед вздыбил хохолок, распушился и ответил единственно верным образом:
— Полетели!
Глава 15 Фарт
Ватрушка была свежая. С рынка, от Розы Петровны, как она представилась, заявив, что у остальных «творог несерьёзный». Лицо Грача, когда я заявился к нему с улыбкой и гостинцами, грело сердце не хуже, чем сама покупка.
Тесто мягкое, ещё тёплое, творожная начинка поджаренная по краям и влажная по центру. Я откусил и запил чаем из тяжёлого гранёного стакана в мельхиоровом подстаканнике. Стакан — горячий. Подстаканник — холодный. Чай крепкий, чёрный, с двумя кусками сахара.
Грач сидел на продавленном диване. Кожаная куртка расстёгнута, тонкие усики чуть подёргивались. Он считал деньги.
Пальцы работали быстро, как у кассирши с тридцатилетним стажем. Купюры шелестели, складываясь в аккуратные стопки. Пять тысяч влево, одна тысяча вправо. Канцелярская резинка наготове. На столе — калькулятор.
Слева от него на спинке восседала Балаболка. Магическая сорока нахохлилась, поблёскивая чёрными бусинками глаз. Артефактное кольцо на её лапке мерцало тусклым зеленоватым светом. Птица дёргала головой влево-вправо, отслеживая каждую купюру из-за металлизированных защитных полос. Я физически чувствовал, как в сорочьей голове крутилось: «Блестит. А вон та — блестит сильнее. А если схватить и улететь?..» Она с трудом сдерживалась.
Шнырь вёл себя скромнее. Тень в тени. Чёрная крыса шуршала в углу каморки, между ящиками. Если не приглядываться — просто тёмное пятно на тёмном полу. Иногда розоватый нос высовывался из-за картонной коробки. Принюхивался, оценивал обстановку и снова исчезал.
Я не пытался установить с ним ментальную связь, но всё же слегка «скользил» по нему. От крысы шло ровное «чисто-чисто-чисто», как сигнал радара. Грач краем глаза покосился на угол, убедился, что зверёк на посту, и вернулся к подсчёту.
Архимед сидел у меня на плече. Чёрные глаза неотрывно следили за ватрушкой. Хохолок стоял торчком, как флаг капитуляции здравого смысла.
— Ватрушку! Птичке ватрушку!
Я откусил ещё кусок. Прожевал. Запил.
— Нет.
— Ку-у-усочек!
— Архимед, тебе нельзя ни творог, ни дрожжевое тесто. Вызовет брожение в зобе. Будешь потом сидеть на жёрдочке и булькать, как самогонный аппарат.
Какаду выпятил грудку, будто услышал чудовищную несправедливость. Перья на загривке встали дыбом.