Размышляя над этой аналогией, Гаттак пришел к мысли, что, ко всему прочему, каждый из этих детей-сосудов имел и крышку, и лишь они сами могли ее открывать и закрывать. В зависимости от той информации, которую учитель предлагал им, в зависимости от способа ее подачи они сами решали, наполняться ею или нет.

Парень смотрел на своих лоботрясов, к которым уже успел немного привязаться, и четко осознавал всю тупиковость подхода высших к их обучению. Эти дети прекрасно осознавали, где находятся, понимали, кто их окружает и чему их пытаются научить. И каждый из них был закрыт. Нет, думал Гаттак, невозможно из этих детей воспитать достойных сынов Бора. Они не позволят. Слишком уж крепки в них знания, полученные в семьях. Такие кувшинчики нужно лепить самому, бережно, с раннего детства, чуть ли не с колыбели. Отнимать их у родителей, помещать в специнтернаты и только тогда лепить и обжигать то, что нужно высшим. А сейчас уже поздно. Они не учатся — они позволяют им, высшим, делать вид, что их обучают. Берут ту информацию, которая, по их мнению, будет полезна, и напрочь игнорируют то, что в их системе координат считается злом и крамолой.

Знает ли об этом Бор? Гаттак не сомневался, что Бор знает. Знает, но тем не менее создал по всей стране эти дурацкие школы. Отрядил тысячи высших, для того чтобы те занимались с этими детьми. Но что такие учителя могут им дать?

Гаттаку требовалось время, чтобы сориентироваться в новых для себя условиях. Он понял, что это понимание, это откровение пришло к нему вместе с утратой связи с Бором. Он стал видеть. Видеть то, чего не видят иные высшие. Более того, он стал ощущать и чувствовать. Это волновало и обескураживало его. Дети это тоже поняли, начали задавать вопросы, на которые Гаттак ответить был пока не в состоянии. Они ждали от него чего-то, прощупывали, нажимали, да так, что он и сам вдруг почувствовал себя глиной. Почувствовал — и испугался этого чувства. Не мог он поддаться им. Только не им. Они низшие, их назначение — служить. Но с каждой минутой, проведенной в классе, Гаттак все явственнее ощущал, что перестает владеть ситуацией. А может, он никогда ею и не владел? В результате ему пришлось сослаться на неважное здоровье, раздать классу тетради и дать письменное задание.

— Пишем сочинение, — сухо велел Гаттак. — Тема: «Я в этом мире».

— Учитель, — поднял руку Филис Косс, — а как это связано с историей?

Класс затих, ожидая от Гаттака ответа. Историк обвел детей взглядом и спокойно ответил:

— Наша новейшая история насчитывает всего пару сотен лет. Были времена, когда высшие служили низшим, — в классе повисла гробовая тишина.