Глава 11 Хруст шеей требует опытных участников и с той, и с другой стороны
❝ Отрадно предаться безумию там, где это уместно ❞
Гораций
— Ты уверен, что это сработает? — Аристон тоскливо ныл вот уже шестую минуту, пока они неспешно брели к логову Великой и Ужасной целительницы, — говорят, она злая, как Арес в мирное время, нет, как гидра из болота, как будто над ней пролетела Эрида и подняла ее на своих темных крыльях. Говорят даже, — он понизил голос, — деву Эскулап подменили, и теперь в терапевтирионе сидит настоящая Мегера, что копит в душе темный котос, а потом изливает его на невинные души… — водонагреватель передернул плечами.
«Ага, пролетела Эрида, и как голубь, того. Вот Эскулап и злится. Да я б и сам был в ярости, от такого-то подарка. Голубей хоть прогнать можно, а тут целая богиня спикировала со своим бомбометом…»
В отличие от него, Аристон, казалось, всерьез поверил в эту бредню. Медей не переставал изумляться его бесхитростному характеру.
— Ой, да что она тебе сделает? — легкомысленно отмахнулся от него товарищ, — подумаешь, опять пацанские цитаты на лоб налепит. Ты ж уже список кораблей наизусть выучил, второй раз легче будет. Ничего страшного.
— Ничего страшного⁈ — Медей аж подпрыгнул от скрипящего фальцета, которым взвизгнул бракованый бытовой прибор, — да мне до сих пор это припоминают! И ученики и коллеги! Мой позор УЖЕ вошел в анналы Академии, что будет следующим? — захныкал брутальный, исчерченный шрамами детина.
«Не-е, с таким настроением ты слона не продашь», — подумал Медей и решил поднять боевой дух пушечного мя, боевой едини, да что ж такое-то, своего верного соратника.
— Аристон! — рявкнул он и остановился посреди коридора.
Угрюмый бородач вздрогнул, сверкнул лысиной, развернулся во все свои богатырские стати и недоуменно воззрился на приятеля.
— Верь в себя, друг мой! Боги одарили тебя талантом! Ты слышишь струны Аполлона, ты говоришь медом поэзии, ты держишь в руках сердца зрителей и слушателей!
Аристон зацвел, как вода в пруду, смущенно потупился, расплылся в глупой ухмылке, что смотрелась до отвращения чуждой на его уродливой физиономии, но все еще не выглядел до конца убежденным.
«Насколько же этот рифмоплет, поцелуй его все графоманы разом, боится нашу миленькую злодейку! Ах да, местный менталитет: не стыдно умереть, стыдно стать посмешищем. Ну, в таком разрезе да, Эскулап — финальный босс этой катки».
— Скажи мне, мой друг, какой самый главный ужас поэта? Чего он должен бояться сильнее всего?
— Освистывания. Отвращения. Смеха, — мрачно ответствовал воин.