Я лишь фыркнул, потирая затылок. Нет, ну каков наглец⁈ Мало того, что устроил в моей спальне столовую, так ему ещё и мои петухи не угодили. Можно подумать в Аничковом дворце, в котором сейчас проживает двор брата Императора, тишина царствует.

— Не ожидал, что великий князь будет страдать из-за скромного деревенского оркестра, — буркнул я, спуская ноги на пол. — Кстати, для добрых соседей я по дешёвке формирую артефакты, заглушающие петушиные трели. Сам таким пользуюсь и сплю, как младенец.

— Ты меня не дослушал, — отпил кофе Николай Павлович, и в его глазах мелькнул лукавый огонёк. — Я не хочу быть твоим соседом в Псковской губернии, а вот Крым — совсем другое дело.

Это заявление заставило меня замереть со штанами в руках.

— Это что же такое ночью приключилось, что вдруг в Тавриду потянуло? — нахмурился я, надел брюки и направился к умывальнику.

— Разговор с матерью, — усмехнулся гость, но в этой улыбке не было веселья. — Долгий, обстоятельный… и, думаю, с последствиями. Она ждёт нас у себя. Собственно, за тобой меня и послала, чтобы ты не ускользнул по своим «хозяйственным делам».

— Какая несправедливость! — театрально воскликнул я, вытирая лицо полотенцем. — На правах хозяина имения я бы и сам заглянул пожелать императрице доброго утра. А что с прусским шпионом? Допросили? Или тайны пришлось выколачивать?

— Допросили, — кивнул Романов, но тон его вдруг стал серьёзнее. — Однако кое-что лично мне осталось непонятным. Мария Фёдоровна сама тебе всё разъяснит. Скорее более чем двумя словами…

— Промышленный шпионаж? Политика? — настаивал я, застёгивая сорочку.

— Смесь всего, — небрежно махнул в ответ рукой князь, и в этом движении проглядывала усталость, словно Романов сам всю ночь выбивал показания из задержанного. — В общем, готовься: разговор предстоит не из лёгких.

Мать Николая Павловича мы застали за раскладыванием пасьянса в одной из комнат, которую её свита на скорую руку превратила в будуар. Подле неё у окна сидела одна из фрейлин лет тридцати пяти и что-то вышивала на пяльцах — её игла резво взлетала и опускалась подобно пичужке, перелетающей с ветки на ветку в зимнем саду.

На наше появление Мария Фёдоровна лишь слегка приподняла руку с картой, будто дирижируя оркестром, и указала ей на стулья напротив себя.

— Татьяна Васильевна, оставьте нас, — бросила она фрейлине, не отрывая взгляда от карты. Женщина встала, и в её движении было что-то странно знакомое — словно тень прошлого, мелькнувшая в старинном зеркале. Её лицо… казалось, я видел его вчера, или во сне, или на портрете. Склонив голову в поклоне, фрейлина вышла и отзвук её шагов стих за дверью.