— Какое нам дело до беженцев? Открыть ворота, и пусть идут, куда глаза глядят! Нам воевать нужно, а не устраивать их судьбу!

— Мау, душа моя, — вкрадчиво начал я. — Вообще-то это мои подданные. И твои в том числе! И не забывай, что именно они создают твое благополучие! Ты их отправишь в центр — и кто будет работать, кто будет платить подати? Нет, радость моя, мы попробуем их уговорить вернуться домой. А если не сможем, вот тогда пусть идут туда, куда хотят. И только так.

* * *

Лагерь беженцев находился на берегу ручья, несущегося по камням в сторону невидимого отсюда не очень далекого моря. Убогие хижины едва прикрывали изможденных людей от палящего солнца и холодного дождя. Ветки, тряпки, все, что смогли найти люди, — все было использовано для строительства этих нор, и выглядела новоявленная деревня в высшей степени убого и печально. Дети с голодными глазами и худыми руками протягивали к нам раскрытые ладони, прося подаяние, а я отводил взгляд, шагая между рядами вооруженных воительниц, и думал о том, что хорошо бы врезать по роже самодовольному властителю, который решил слегка подождать, чтобы научить бунтовщиков правильному отношению к своему законному императору. Козел ты, а не император! Морда поганая…

А еще меня донимала мысль — а чем кормить всю эту ораву? Даже если я потрачу все деньги, что у меня есть с собой, — надолго ли их хватит, этих денег? Что делать⁈

Видя нашу процессию, люди подходили с разных сторон поселения, и скоро за нами уже тянулся хвост в виде толпы мрачных, угрюмых, молчащих, как небо перед грозой, людей. Мужчин здесь было совсем немного, в основном — женщины и дети. Это я отметил для себя сразу, как только вошел в лагерь. Причины такой ситуации я не знал, но решил выяснить это чуть погодя. Пока что надо поговорить с народом.

В центре лагеря обнаружилось что-то вроде площади, видимо, служившей для собраний. Тут же на ветке висела сухая доска и рядом с ней — отполированная дубинка. Видимо, для сбора слушателей нужно было лупить дубинкой по доске — ну что-то вроде земного рельса, в который лупили чем попало при пожаре или другом стихийном бедствии.

Я подошел к этому самому билу, кивнул на дубинку, и одна из воительниц взяла ее в руки и стала методично лупить по гулкой, звенящей доске. Получалось это не хуже, чем если бы она била в рельс — звон должно быть слышно и в самом дальнем уголке поселения, оттуда уже потянулись люди, которые не видели нашей процессии.

Выждав минуты две, я осмотрел стоявших передо мной оборванных, несчастных людей и громко провозгласил: