— Чем?

— Да хоть чем! Землей замажь, а то ты как фонарь сверкаешь!

Тихое сопение, оглядываюсь, едва не хихикаю. Замазала. Грязная, как черт!

— Пойдет.

Стирая улыбку с лица, пристраиваюсь смотреть. Вспоминаю, спрашиваю:

— Все-таки не попрутся тебя искать?

— Нет. Сказала, чтобы сидели тихо и не двигались — сутки, пока не приду. А если не приду — тогда действуют по своему разумению.

Промолчал и только лишь подумал, что разумения у них ни хрена никакого. Не заточены они под это дело. Только мечами махать да свои дурацкие обеты принимать. Самурайки чертовы! А тут ниндзя нужен. Я не ниндзя, но… кое-чему меня все-таки научили в племени акома.

Минуты, часы… когда ждешь, они тянутся медленно-медленно… вот уже начало алеть небо… с моря подул ветерок… костры, возле которых сидели сторожа, уже поблекли и почти потухли — сторожа перестали добавлять в них ветки. Теперь и без костров все хорошо видно.

Когда солнце уже прилично поднялось над морем — к «концлагерю» потянулись стражники. Выстроились у ворот, подняв длинные копья с листовидными наконечниками (кстати, у тех, кого мы убили, таких не было), а двое пришельцев отперли ворота, сняв с них здоровенный и, видимо, тяжелый брус — было видно, что его снимают не без труда. Ворота распахнулись, и, заглянув внутрь, один из стражников крикнул — громко, мне было хорошо слышно:

— Выносить! Трупы — выносить!

Я похолодел, и сердце сжалось в ожидании того, что сейчас увижу. И ожидание меня не обмануло. Несколько совершенно голых мужчин начали выносить наружу и складывать рядами трупы. Это были в основном дети, хотя я заметил и несколько трупов взрослых, в основном молодых женщин. Они тоже были обнажены, и на многих виднелись следы побоев — рубцы, раны, синяки. Трупов было десятка два — считать я не стал, прикинул примерно. Самым младшим было тело мальчишки лет семи, не больше. Крепкий молодой мужчина с исхлестанной спиной аккуратно положил его рядом с красивой женщиной, вместо левой груди которой был вспухший черный комок, из которого текла желто-зеленая сукровица. Видимо, ее то ли рубанули через грудь, то ли рассекли бичом, и этот рубец загноился. А потом она умерла.

Один из стражников раздраженно пнул труп малыша, и тот подлетел в воздух, упав потом на женщину с рассеченной грудью. Стражник что-то тихо сказал, раздраженно и невнятно — я не понял, что именно. Не разобрал. Меня просто накрыла волна ярости, такой кипучей и страстной, что едва сдержался, чтобы не побежать к этим ублюдкам и порубить их в капусту! В ушах — будто ваты натолкали, и сквозь биение крови я не то что расслышать разговоры стражников за сто метров от меня не мог — начни Герда что-то говорить прямо в ухо, и то я едва ли бы ее расслышал.