Что еще она хотела — узнать я не успел, ибо ехидный голос Рилы прервал наше слияние душ и тел:

— Я вам тут не мешаю? А может, выйти, чтобы вам было удобнее? И вот еще что, ей стоит снять одежду, иначе у вас ничего не получится! Только пусть вначале подмоется, пахнет от нее совершенно отвратно!

И тут я, к своему вящему стыду, вспомнил: я же совершенно голый! О господи! Я сижу практически на животе у принцессы, и она сейчас с интересом вперилась взглядом… ну да, черт подери, именно ТУДА! А еще, к стыду своему, обнаружил, что мое естество выразило явный и недвусмысленный интерес к затихшей подо мной девушке (И еще как выразило! По всем параметрам!). И кстати, принцесса почему-то молчит и не требует, чтобы я с нее слез!

Соскочил сам со скоростью обезьяны, скачущей по ветвям, и кстати сказать — вспомнил, зачем раздевался. Процесс трансформации проходит не просто так — чтобы обошлось без всяческих того следов в окружающем меня пространстве. Жидкости в организме много, так что часть ее обязательно выделяется в виде… хмм… в общем — лужица получается вполне приличная. Как в детстве после того, как приснится сон с падающей водой.

Организм расслабляется, опять же — больно трансформироваться, черт подери! Тут и крови немного, и слюней, и всего такого. Так что мы с принцессой-вонючкой теперь два сапога — пара: воняем, как две помойки и три сортира, вместе взятые.

— Ой! — тут уже и принцесса пришла в себя. Похоже, что спросонок она решила, будто это все продолжение сна — голый шаман, трясущий причиндалами возле ее лица, и кабинет оного шамана вместе с диваном, на котором она лежит и почему-то очень дурно пахнет.

— Что со мной сделали⁈ — В голосе принцессы панические нотки, и похоже на то, что несчастная решила, будто шаман-извращенец ее вначале изнасиловал, а потом еще и… тьфу! Ну да, сделал то, от чего она теперь так воняет (ну не сама же она это сделала? Принцессы не писаются!). Главное, чтобы не вскочила и не побежала за стражей — мол, попала в сети извращенцев: «Памагитя! Убивают-насилуюууут!».

— Принцесса! — как можно более грозным голосом возопил я и снова удивился — голос стал гуще и как-то… хмм… солиднее, что ли? Эдакий густой, сочный бас, достойный оперного певца. Может, я еще и петь умею⁈ Ну-ка!

— Стееепь… да степь… кругооом! Путь далеооок… лежит…

О господи! Вот ведь Кобзон, а! Три Кобзона и два Лемешева вместе взятые! Вот это голосяра! Только почему «степь»? Да просто! Нравится мне песня, черт подери! Русский я!

Обе девушки затихли, а принцесса уставилась на меня туманным взором и не отводила влажных глаз. О черт! Снова забыл — голый стою! И при этом распеваю песни!