Тепло разливалось по её телу медленно, от русел к мышцам, от мышц к коже, и лёд, сидевший в ней, начал таять по-настоящему. Она не знала, что освобождение может ощущаться так. Каждое движение поднимало их обоих, и тело двигалось навстречу течению само, а она давно перестала его удерживать. Дыхание срывалось. Какой-то тихий звук она задушила в самом горле, стиснув зубы, и Мин почувствовал, как содрогнулась её гордость, последний лёд, который таял медленнее прочего.

— Не держи, — вымолвил он, и его губы коснулись её виска. — Здесь никого.

Его ладонь легла ей между лопаток, задавая ритм, и на следующем обороте звук вырвался всё равно. Шань Яо уткнулась лбом ему в шею, пряча лицо, пылавшее сильнее костра.

Вместе с энергией по замкнутому кругу пошло и другое. Сквозь сплетённые русла потекли чувства, неприкрытые и чужие, и остановить их было невозможно, потому что доверие, открывшее каналы, открывало и всё остальное. Она коснулась его упрямства, выношенного годами над стелами и варками, и спокойной, насмешливой уверенности, которая жила в нём даже сейчас. Он ощутил её одиночество, упрятанное под клановую гордость глубже любого льда, и то, как тщательно она прятала страх за каждым ровным словом этой ночью.

На четвёртом обороте избыток энергии начал искать выход. Сила, высвобожденная из её оледеневших русел и возвращённая уравновешенной, не умещалась в прежних берегах, и Шань Яо сделала то, что сделал бы любой практик на её месте, потянулась к сжатию, к точке в груди, к конденсации Ядра.

— Нет, — Мин произнёс это рядом с её ухом, жёстко и отчётливо. — Не сжимай. Открывай.

Он уже прошёл этот рубеж и знал цену спешки. Его Ян перехватила рвущийся в комок поток и развернула его к ближайшему спящему руслу. Двадцать седьмой канал Шань Яо распахнулся мягко, с тёплым толчком, и боль, которая полагалась за такое открытие, ушла в общее кольцо и растворилась в нём. За ним раскрылся двадцать восьмой. Потом двадцать девятый, упершийся было, но сдавшийся под ровным напором двух стихий. Тридцатый, тот самый порог, на который у Мина ушли двое суток пытки и пилюля первых патриархов, открылся у неё за один длинный выдох, и Мин на мгновение почувствовал что-то похожее на обиду, а потом рассмеялся ей в волосы, тихо и хрипло, потому что мир оказался устроен несправедливо, и это было прекрасно.

Когда её течение выровнялось, опасность перешла к нему. Принятый объём Инь оказался слишком велик даже для тридцати закалённых каналов. Тело Мина начало метаться между стихиями, кожа покрывалась изморозью и тут же оттаивала под натиском собственного жара, и он понимал, что цикл можно оборвать, только тогда часть холода рванёт обратно в неё, в свежие, только что распахнутые русла. Шань Яо почувствовала сбой по тому, как дрогнул общий ритм, и её руки обвились вокруг него крепче, удерживая в круге.