Он продолжил циркуляцию.
Последний оборот завершился тихо. Внутри обоих тел установилось ровное течение, жар и стужа перестали бороться и встали в единый круг.
Снаружи это отразилось коротко. Лёд, схвативший стены пещеры, лопнул разом и осыпался стеклянной крошкой. Пламя костра вспыхнуло голубым, взметнулось к своду и опало. Пещера наконец погрузилась в тёплую тишину.
Шань Яо лежала на его груди, не поднимая головы, и слушала собственное тело. Её волосы разметались по его плечу, одеяло сбилось где-то у бёдер, и поднимать его не хотелось. Холода в костях не было. Впервые с той ночи, когда сила Зеркала вошла в неё и осталась, её тело принадлежало ей целиком, и дышалось легко, до самого дна лёгких.
Эффект был временным, чтобы закрепить его, нужно было поглотить так тяжело добытый цветок, однако… это было намного лучше Пламенного лотоса.
Мин тоже прислушивался, прикрыв глаза. Её пальцы лежали поверх его сердца, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. Тридцать его каналов гудели, стенки, пережившие ночную закалку, стали толще и послушнее, и он понимал, что теперь способен провести по своим руслам поток, который вчера разорвал бы его пополам, а мороз и блокировка циркуляции потеряли против него прежнюю силу. Двадцать девятый и тридцатый, ещё утром пустые и рваные, налились силой до предела.
— Лу Мин, — произнесла она уже на границе сна, тихо и тепло. — Теперь тебе придётся взять ответственность за эту ночь.
Что именно дочь матриарха считает достаточной ответственностью, она объяснять не стала. Мин улыбнулся в темноту над её плечом и решил, что по такому долгу он готов платить столько, сколько потребуется.
Глава 6 Три драконьих кости
Свет наконец-то пробился сквозь трещину в потолке. Густые тени пещеры дрогнули и поползли по углам. Мин открыл глаза. Тридцать меридианов тут же отозвались на пробуждение тяжелым гулом, словно кто-то невидимый с силой качал внутри его грудной клетки огромные кузнечные меха. Вся эта дикая боль в ребрах вместе с жжением от сожженной кожи окончательно отступила, оставив после себя лишь приятное ощущение монолитной плотности в каждой мышце. Юноша провел большим пальцем по синей шелковой ленте на запястье. Его губы сами собой растянулись в улыбке.
На дне сознания, за стенками кокона, который Мин сомкнул ещё вечером, шевельнулось недовольство. Начертатель раскрыл его и выслушал гневное ворчание о том, что запирать собственного мастера на целую ночь, это неслыханное непочтение, и вежливо согласился, что непочтение, и что он непременно раскается, как только перестанет улыбаться.