— Значит ты не видел и стрелявших, ни тех в кого стреляли? — спросил он.

— А были и такие? — удивился я. — Там, что в людей стреляли?

Следователь скривился от того, что ляпнул лишнее.

— Это ещё не факт, — сказал он. — Так… Предположения только. В кого-то кто-то стрелял…

— А может во что-то, а не в кого-то? — высказал предположение я.

— Ладно, подписывай документ, — вздохнув, проговорил следователь и пододвинул мне протокол. — Тут пиши: «С моих слов записано верно. Мной прочитано».

Я написал всё, что требовалось, и поставил подписи в нескольких местах.

— И это подпиши, — сунул он серый листок с мелким типографским текстом и моим именем, вписанным авторучкой.

— Что это?

— Подписка о неразглашении.

— Я же ещё несовершеннолетний, — удивился я.

— Пиши-пиши! Шестнадцать есть уже! В этом случае можно и даже нужно. Особенно молчи про золото. Да и про староверов особо не распространяйся. Религия — опиум для народа. Так Карл Маркс сказал. Знаешь кто такой Карл Маркс?

— Знаю. А вы знаете, что раньше Маркса эту фразу сказал Жан-Жак Руссо? И сказал немного не так. Маркс изменил её, укоротив.

— Не знал, — удивлённо глядя на меня, ответил следователь. — Ну, ка удиви меня ещё больше. Как он сказал?

— Набожность… есть опиум для души; она бодрит, оживляет и поддерживает, когда принимается помалу; в слишком сильных дозах усыпляет, или приводит к безумию, или убивает.

Я смотрел на следователя, сидевшего с вдруг окаменевшим лицом. Он покрутил головой.

— Да-а-а… Удивил, так удивил… В сильных дозах, говоришь? Хм! Логично!

— Жан-Жак Руссо! — сказал я и поднял указательный палец вверх.

— Ладно. Вот пропуск. Иди уже. Свободен пока.

Следователь не удержался от «стандартной» гэбэшной шутки.

— Все мы свободны «пока», — пошутил в свою очередь я.

— Ну-ну! Сплюнь! Шютнык!

— Сам такой, — злорадно подумал я.

После посещения следователя, меня наконец-то «отпустило» по настоящему. Не в смысле исцеления, а в смысле — «расслабился». После расстрела десятерых нелегальных старателей меня колбасило неделю, хотя внешне я старался не трястись и блюсти «покерфейс». Ефрем весь вечер искоса поглядывал на меня, ища психосоматических реакций, но я крепился. И на следующий день тоже наблюдал, а потом, когда мы уже сели на бат, сказал, качая из стороны в сторону головой:

— Вот тебя жизнь помотала, Миша! Даже я бы так не смог… Страшно представить какой огонь ты прошёл.

— Самому порой, как вспомню, страшно, Ефрем. Но давай мы эту тему больше не будем затрагивать. И… На самом деле, мне очень тошно. Так тошно, что блевал бы и блевал.