— Откуда ты это знаешь?
— Считайте, что я прилетел из будущего, — сказал я.
— Из далёкого?
— Из двадцатых годов третьего тысячелетия.
— Ничего себе!
Владимир Семёнович повернулся к Ирине.
— Это он серьёзно?
Она пожала плечами.
— Похоже на то.
Он повернулся ко мне.
— Значит, Любимов плох?
Я улыбнулся.
— А Моне плох? А Шагал?
— Моне — не экспрессионист, а импрессионист, — возразила Ирина Юрьевна.
— Да, знаю я, — отмахнулся я. — Но по мне, и в импрессионизме есть экспрессионизм. Ведь импрессионист, что-то такое увидел в природе, чего другие не видят. А может этого и нет вовсе. Может это художнику навеяло. А экспрессионисты — это вообще, прошу прощения, жопа. А ведь у них куча почитателей. Так и у Любимова. А за границей его поддержат в пику Советскому Союзу. Лучшие площадки будут отдавать. И его не будут лишать советского гражданства аж до…
Я чуть было не сказал: «до самой смерти Андропова».
— До восемьдесят четвёртого года. А он, прошу прощения, паразит, будет строить из себя обиженного изгоя и пользоваться всеми этими, хм, «ништяками». Он проживет до восьмидесяти девяти лет. Между прочим. Нервы у него, как стальные канаты, а у вас, Владимир Семёнович, нет. Не стальные канаты у вас нервы, а тонкие струны.
Высоцкий взялся за грудь, где находится сердце. Я взял его за руку. Через минуту отпустило его, а через десять минут — меня.
— Да-а-а… Поговорили, — сказала Ирина Юрьевна.
Больше мы не заходили в наших разговорах так далеко. Немного поговорили о творчестве Булата Окуджавы. Я сказал, что очень люблю его песни, сам играю на гитаре и пою несколько из них.
— Ты играешь на гитаре? Здорово! Что поёшь?
— Не клонись головушка, бери шинель, благородие, нам нужна победа, давайте понимать, не бродяги, пулями пробито днище котелка…
— Много, — покачал головой Высоцкий. — Споёшь потом?
— Спою, — кивнул я.
И вот мы во Владивостоке.
Я ещё из Москвы позвонил родителям и сообщил, что задерживаюсь. Поедем, де, с Владимиром Семёновичем на рыбалку на речку. Не соврал, в общем. Походные мои вещи лежали в гараже, а ключ от гаража лежал в укромном месте рядом с ним. Вот мы и забрали рюкзак из гаража, не заезжая ко мне домой.
Глава 26
Вертолёт «Ми-8» высадил нас на поле, судя по «сухому остатку» — ячменное или ржаное, которое крестьяне распахивали под озимые. Прямо сейчас, впрягшись в плуг по четыре человека и распахивали. Тремя плугами.
Здесь, где между сопками стояла деревня, была ровная, закрытая со всех сторон от муссонов, ложбина, очень удобная для сельского хозяйства. Мы с Ефремом видели поля с плато, когда пришли со стороны Бикина. Но с вертолёта они выглядели более грандиозно. Увидев деревню и прилегающие к ней поля сверху, я удивился и задался вопросом: