— Вот это будет самое трудное искушение и одновременно оправдание. Как же не выпить с хорошими людьми? Бесы это, а не хорошие люди.

— Даже так? — удивился он. — Не слишком ли круто? Обычных людей называть бесами? Не гордыня ли сие, отец Михаил.

Он продолжал в шутку называть меня так. Мы с ним много говорили о вере и вообще о духовности.

— Искушение — работа бесов. Они и в тебе, и во мне. Они источники греха.

— Ты же говорил, что в нас Бог?

— Бог внутри, а бесы снаружи. У большинства Бог так глубоко, что и не видно его. А бесы — вот они. Управляют человеком.

— Ты не клирик, чай? — даже спросил меня он после очередного моего отсыла к писанию и разъяснения смысла бытия.

— Не клирик, — покрутил я головой.

Говорили и про решающую роль веры в Бога в построении коммунизма. Спорили немного. Владимир Семёнович быстро согласился с моими аргументами, что десять заповедей — аналог кодекса строителя коммунизма, а православие не мешает строить «рай на земле». Это не протестантизм. А вот стать ступенькой к небесному раю, вполне себе может. Живи по двум уставам и будет тебе счастье.

Ирина Юрьевна тоже участвовала в обсуждении вечной темы, но чаще внимательно слушала и что-то записывала.

На что Высоцкий процитировал слова Иешуа из Мастера и Маргариты:

— «Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной». «… ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал».

Он похихикал, заметив, раздражённую реакцию Ирины.

— Не обижайся, Ириша, это классика.

— Да… — вдруг воскликнул он. — Я же хотел вас на «Мастера и Маргариту» сводить. Как раз показывали.

— Я была на премьере, — сказала Ирина.

— А мне не нравится Любимов, — выдал я.

Высоцкий обомлел.

— Э-э-э… И мой Гамлет? Пугачёв?

Я покрутил головой.

— Слишком много экспрессии, крика, надрыва.

— Но в этом нерв!

— Дурак ваш Любимов, — скривился я. Нерв не в крике, и не в экспрессии. Мне и в живописи экспрессионизм не нравится. А нерв, можно и иными средствами выразить.

— Хм! Так, может у меня нет этих, других, средств, — обиженно сказал Высоцкий.

— Есть, — с высокой степенью уверенности сказал я. — И вы покажете их в фильме «Место встречи изменить нельзя». Говорухин достанет их из вас.

— Место встречи? Говорухин? Это ты про «Эру милосердия»? Отказались от этого названия.