Вот и сейчас я стоял на ковре, ожидая соперников, а их, почкму-то больше не было. И тут я услышал, как кто-то сказал:

— Да, он белый шаман!

И наступила тишина.

Я стоял, отрешённый от всего окружающего, но всё видел и всё слышал, словно сквозь фильтры, очень чётко и, вроде как всё сразу одновременно. Как стрекоза своим шестьюдесятью тысячами шестигранных омматидиев-фасеток.

— Мне бы ещё столько рук и ног, — подумал я, вычленяя среди зрителей того, кто произнёс эти слова и вглядываясь в него.

Это был старый сухощавый нанаец, стоящий немного особняком. То есть, все аборигены так или иначе друг с другом соприкасались, а этого все сторонились. Сторонились, но сейчас смотрели на него. И смотрели очень серьёзно. Как я понял, что он нанаец, а не удэгеец? Да фиг знает! Понял и всё.

— Сам шаман, — подумал я. — А раз шаман — значит Дункай. Фамилия у него такая. Потомственные они шаманы.

Это я уже знал из своей прошлой жизни. Знал я Ивана Дункая и его сына Василия. А это, наверное, их отец и дед, который тоже Василий. Иван Дункай Васильевичем был, ага.

— А дед — Ивановичем, наверное, — подумал я. — Василий Иванович Дункай, значит, хе-хе…

Я посмотрел на шамана и наши взгляды скрестились. Хотя повёрнут я был в сторону от трибун и взор держал перед собой, сконцентрировавшись на ковре, но я понял, что взгляд мой шаман «увидел».

Дункай показал на меня пальцем и повторил:

— Это белый шаман.

Причём, я знал, что «белый» это не означало — светлый или добрый. В шаманизме нет таких понятий. Белый — значит светлокожий и, главное, голубоглазый. Зря некоторые навешивают «шаманизм» только лишь на «монголоидов». Шаманы были у всех расс. Может назывались по своему, но были, да. И шаманы сильно отличались от знахарей и ведунов. Те использовали «силу» для себя, а шаманы защищали племя, в чём давали обещание во время инициации.

Зрители вдруг, как по команде, зашевелились и стали расходиться. Я посмотрел на Ефрема.

— Что произошло? — спросил я.

Тот смотрел на меня разочарованно.

— Что произошло, — повторил я.

Ефрем подошёл чуть ближе.

— Почему ты не сказал, что ты — шаман? — спросил он.

— А я шаман? — спросил я.

— Василий сказал, что ты шаман. А Василий знает, что говорит. Он сам шаман.

Я оглянулся на Дункая, продолжавшего стоять на трибуне уже в полном одиночестве.

— Как-то быстро они рассосались, — подумал я, — глядя на спины последних, уходящих со стадиона, зрителей.

— Так и что, дальше? — спросил я. — Как-то некрасиво получаетсяю Я старался, показывал, боролся, а тут вдруг бац… Кто-то махнул рукой, что-то сказал и…