Модест Михайлович неожиданно, как будто внезапно потяжелевший на центнер, сел на табурет медсестры, тот пискнул и покосился. Он быстро перевел взгляд на одну из сестер.

— Маша. Пойдите проверьте… Нет, пойдем вместе.

Он вскочил с места и, быстро двигая толстыми ногами, выбежал в коридор. Сестры бросились следом.

— Где его палата?

Распахнув дверь, Модест Михайлович бросился к кровати, рванул край одеяла. Девушки ахнули.

— Он где-то здесь. Ищите!

* * *

Я внимательно следил за своим состоянием. В груди как бы лежала льдина, по которой еще к тому же внезапно проходили извилистые трещины, а поверх всего этого неслась сразу во всех направлениях колючая поземка. А иногда прилетали откуда-то и падали на льдину тяжелые капли. Вот ты какая, неврастения моя.

Насколько я понял Модеста Михайловича, его машина должна была начать с приглаживания, «поземки», непрерывного шершавого раздражения нервов, а потом уж запустить процесс таяния основного ледового тела. Какое-то воздействие на мою взъерошенную и одновременно подмороженную психику исподволь началось, потому что я теперь уже не просто надеялся, что мне помогут, но сделался в этом непререкаемо уверенным.

* * *

— Здесь, — произнес молодой человек с удлиненным черепом, показывая на картину Перова.

В руке у него был короткий черный тубус, и в полумраке кабинета его можно было принять за обрубок руки. Высокая девушка в куртке с капюшоном подошла к нему и обняла за талию. Несколько секунд они молча смотрели на картину, едва различимую в темноте, потом юноша передал подруге тубус, а сам стал ощупывать раму.

— Свет включить?

— Нет. Сразу заметят.

Девушка направилась к окну, намереваясь задернуть тяжелые плюшевые шторы.

— Лучше закрой дверь изнутри.

Девушка тут же повернулась и, достав из кармана куртки связку ключей (видимо, краденых, отцовских), пошла мимо длинного стола для заседаний к двери в предбанник.

— Как все просто! — усмехнулся молодой человек.

Картина отъехала в сторону, утонув в выступе стены, обнажая панель с экраном и тумблерами.

— Послушай, — молодой человек обернулся к подруге, — а это точно то самое? Никаких запоров. Даже подозрительно.

Она сбросила капюшон, обнажая бритую голову, обернулась.

— То.

— Уверена? Не ловушка для идиотов?

Девушка заперла дверь и двинулась обратно. Бледное, удлиненное лицо при голом черепе и общей сильной худобе придавало ей вампирское очарование.

— Не ловушка. Папа мне это все показывал, когда я еще была маленькой.

— Ты и сейчас еще маленькая, — сказал молодой человек.

Девушка приблизилась, и они, безо всяких предварительных движений, вдруг слились в затяжном поцелуе. Дочь Модеста Михайловича, не прерывая поцелуя, высвободила руку из объятия и побежала на ощупь пальцами по пульту, подумала немного, выбирая между двумя тумблерами, и решительно щелкнула, изящно изогнув тонкую гибкую кисть. Стена рядом с камином наполнилась гудением.