В первый момент мне хотелось что-то возразить. Но уже во второй я должен был согласиться, что нуждаюсь в какой-то поддержке своей расшатанной психической конструкции. Пусть даже и в «промывании мозгов». А что? Великолепная идея: вычистить всю ненужную грязь из башки. И тогда, наверно, уймется эта нудная, ноющая тревога, от которой нет никакого спасения вот уже сколько дней. Пострадает личность? Да фиг с ней, пусть страдает! Что уж такого в моей личности ценного… К тому же не я первый — сколько там перебывало народу. Это ведь даже не операция, это с гарантией возврата.

Я согласился раньше, чем Модест Михайлович. Но директору от генерала было не отбиться. Он умел убеждать, тем более что Модест был ранен мыслью о дочери, а генерал умело поворачивал в его сердце рукоять этой тревоги, когда было необходимо. Как-то он сумел связать накрепко идею моего засовывания в капсулу с фактом влюбленности дочери директора в спящего неподалеку экстремиста.

— Раздевайтесь, — в конце концов было сказано мне.

Тут я вдруг немного задергался. Не будут ли со мной делать чего-нибудь? Когда стал упираться я, тут уж включился Модест, как будто ему стало обидно за то, что кто-то смеет отвергать его помощь и сомневаться в ней.

Пришлось скинуть пиджак, рубашку и ботинки, подогнуть брюки. Сестры работали в четыре руки, и я вмиг был облеплен датчиками, как при кардиограмме, да еще кучей неизвестных приспособлений. Внутри капсулы было достаточно просторно, мое ложе, видимо, электрически подогревалось, руки и ноги располагались вольно, нигде ничего не жало, не давило. Сестра, безболезненно запустившая мне в вену катетер, мило, подбадривающе улыбнулась и прошептала: «Не волнуйтесь, это почти приятно!» Я тоже попытался улыбнуться ей в ответ. Судя по ее лицу, на моем выразилось что-то несообразное. Это потому, что в самый момент улыбки на меня накатила мысль: «А зачем ты все это затеял, Евгений Иванович? Ты во что впутываешься?!» Но поздно, поздно что-то менять. Начала набегать на мое лицо тень — это опускалась крышка. Чей-то голос — не Модеста, не генерала, не женский — сказал: «Поехали». Может быть, это был голос самой медицинской машины.

* * *

Модест Михайлович и Пятиплахов стояли рядом и смотрели на табло, встроенное в бок капсулы, утыканное лампочками и маленькими экранами, на которых резвились цифры и дергались стрелки. Капсула издавала негромкое солидное гудение. В квадратном окошке, ближе к носу капсулы, хорошо просматривалась голова журналиста. Он лежал с закрытыми глазами, и выражение лица у него было безмятежное.