и вдохновенно, особенно — зрелая проза, полная рассуждений о внутреннем театре, который она носила в себе, и о судьбе женщины в мире мужчин. Написанное ею отличалось невероятным перфекционизмом: она жаждала оставить в литературе легко узнаваемый и ни на что не похожий след. Свой первый роман «По морю прочь», изданный в 1915 году, Вирджиния называла пыткой, с которой никак не могла расстаться, но, несмотря на мучительный труд, он и по тональности, и по своей технике остался вполне традиционным. Свой путь она найдет лишь в середине жизни. «У меня нет сомнений в том, — гласит запись в ее дневнике от 26 июля 1922 года, — что я нашла (в сорок лет), как высказаться по-своему» (140). Быть самой собой, ни на кого не похожей, как бы ни был восхитителен образец для подражания, — вот речь убежденного модерниста. За три четверти века до нее Флобер превозносил поэзию Бодлера за ее непохожесть ни на чью иную. В его устах это был высший комплимент — к этим высотам и стремилась Вулф, отчего и была так подвержена нервным срывам по окончании очередного романа и в ожидании оценок капризной, непредсказуемой публики. Безошибочно найдя свою тональность, она вслушивалась в свой романный голос, испытывала его, усердно пересматривала, придумывала всё новые эксперименты. В одном из последних ее романов — «Годы» (1937), — целиком прослеживается жизненный путь шестерых друзей; книга была опубликована, когда писательница уже завоевала определенную репутацию, и тем не менее она вызвала бурные споры — даже среди преданных поклонников ее таланта. Одни говорили, что это лучшее из всего написанного ею, другие же (в их числе ваш покорный слуга) сочли роман высокопарным и даже ходульным. Но вот что любопытно: его окончательная версия удивила самого автора не меньше, чем многих читателей. Ведь Вулф собиралась написать роман с единственной героиней — то есть о себе самой, — но в процессе создания разделила свою личность между несколькими персонажами. Порой соблазн новизны ошеломлял неподготовленных модернистов не меньше, чем неподготовленную публику. Язык, доступный ей как тактика понимания и общения, оказался чересчур подвижен. Как опытный дрессировщик-укротитель, Вулф щелкала хлыстом по своей прозе так, что самый свирепый хищник становился покорен ее воле. От ломаных фраз она легко переходила к изысканным формулировкам. Она пренебрегала правилами и условностями — «легкопружинисто», характерный ее неологизм. В ее распоряжении была богатейшая метафорическая экспрессивность, а в случае необходимости