Поощрив старательного землекопа горячим завтраком из быстрозаварной лапши, Александра продолжила использовать добровольную рабсилу для дополнительного обустройства стоянки и избавления бронетранспортера от оставшегося в нем различного ценного имущества. Шум от работ никак не сказывался на крепости сна четверки храпунов и разоспавшегося оберфельдфебеля, но уже полудню носильщик напоминал загнанную до предела лошадь. Ту самую, про которую обычно говорят «рука тянется пристрелить»: видимо, эти мысли посещали и голову водителя-механика «Ханомага» — поэтому услышав команду, он с отчетливым вздохом облегчения плюхнулся на зад и обнял ствол сосны, подставляя для связывания изрядно натруженные руки. Где-то часа полтора на стоянке небольшого отряда царила благословенная тишина, и немец поневоле начал косить глазами на свою пленительницу, устроившуюся за самодельным столиком из нескольких патронных ящиков. Сначала она, закатав рукава, ловко и явно-привычно привычно вычистила от нагара свой странный автоматический карабин, убрав его затем вместе с разряженными магазинами в брезентовый чехол. Затем принялась дописывать рапорт, изредка сверяясь с протоколом допроса гефрайтора: причем чернильная ручка в ее тонких пальцах очень сильно напоминала Хансу дорогую самописку с золотым пером, принадлежавшую командиру их сборной ремонтной роты, гауптману Йосту… Закончив с писаниной, девушка подтянула к себе большой пятнистый рюкзак, немного в нем покопалась — и выложила что-то вроде небольшой книжки в замшевой обложке с металлическими уголками. Пленному немного поплохело, когда следом на столике появилась неприятно-высокая стопка солдатских книжек вермахта: поглядев с минуту, как девушка педантично списывает данные зольдбухов сразу в рапорт и свой блокнот, немец зацепился за темно-багровые зерна самых настоящих четок, обвивающих изящное девичье запястье — и непроизвольно сглотнул ставшую вязкой слюну. Затем еще раз, когда лиловоглазая валькирия начала инспектировать офицерскую сумку опять же знакомого вида: переправив к себе в планшетку все карандаши, чистые листы бумаги и плоскую фляжечку с фирменными чернилами «Вотерман», она разложила перед собой все остальное содержимое. Попутно скинув небрежным жестом в опустевшую сумку все зольдбухи и пару срезанных погон: один оберфельдфебельский и проткнутый насквозь значком члена НСДАП, второй с четырехлучевыми звездами гауптмана. Уткнувшись подбородком в грудь, Ханс Биссинг прошептал короткую заупокойную молитву — после чего задумался о том, кого именно настигла смерть, а кто из его знакомых имел хорошие шансы на выживание… Печальные размышления прервал очнувшийся ото сна оберфельдфебель Тёпфер, начавший характерно ерзать и пучить глаза. А еще усиленно жевать кляп и мычать, напоминая этим недоенную корову: издаваемые им звуки становились все громче, пока не прозвучали на весь лесной бивуак: