— … того прямо в противоснарядной щели убило: а вот потом уже и Саенко через бруствер в грудь достало. Кровью истек, бедолага…
— Точно, я тоже это видел! Он в ячейку к пулеметчикам завалился.
— Дальше: боец Хабиров погиб смертью храбрых от осколка в голову…
— И нихера-то каска не помогла!
— Главное, что она была у него на башке, и мы все это подтвердим! А значит что? Это значит, семье его выплаты сразу назначат! Ты пиши, Павка, пиши…
Оглядевшись поосновательней, сержант наконец-то различил следы ночевки доброго десятка человек: в нескольких местах до сих пор лежали использованные вместо подушек солдатские сидоры — а в голове одного лежака, устроенного как бы немного наособицу, стоял большой пятнистый вещмешок, начищенные до матового блеска хромовые сапоги и какое-то оружие в брезентовом чехле. С дальнейшим созерцательством у сержанта не заладилось: острой резью напомнил о себе переполненный мочевой пузырь, который доходчиво у намекнул, что терпел уже достаточно. Так что времени у человека осталось всего ничего — только-только доковылять до сортира.
— О, очнулся⁈
— Эй, сержант, ты чего? Мутит?
— Иван, ты только здесь не того! Подожди, сейчас вытащим наружу, там хоть весь харч метай на землю…
Кое-как выбравшись из-под тяжелой плотной ткани, страдалец хрипло каркнул пересохшим ртом:
— До ветру мне надо!
— А-а…
Дружно вскинувшиеся красноармейцы тут же попадали обратно по своим местам. И так же дружно начали подкалывать нехотя встающего на ноги товарища, явно собравшегося сопровождать своего отделенного командира.
— Тебе тяжести-то можно поднимать, Онисим?
— Спину не сорвешь?..
— Ты главное того-этого, понежнее там с сержантом…
Вдевая ноги в сапоги, целый рядок которых выстроился при входе в шалаш, боец беззлобно направил всех шутников на деревню к чьей-то бабушке; своего отделенного командира он, впрочем, посылать не стал. Просто довел до его сведения приказ по отряду:
— Распоряжение тащ-ща младшего лейтенанта: вне стоянки ходить двойками, оружие держать наготове.
Выбравшись наружу и найдя собственную обувку, ранбольной тут же уткнулся взглядом в несколько тонких лесин, на которых сушились выстиранные портянки, его форменка с рубахой, и восемь комплектов мужского нательного белья. Еще одно открытие он сделал, поглядев на небо сквозь густые кроны сосняка: солнце на нем определенно шло к полудню, а значит, провалялся он в отключке почти полные сутки…
— Вон туда надо.
— Сам знаю!
Чуть пошатываясь, младший сержант медленно, но верно пробрался по стоянке мимо костра с новым дежурным, обогнул мастерящего что-то вроде больших носилок смирного военнопленного. Затем миновал еще одну привязанную к дереву немчуру, резанувшую его полным ненависти взглядом: еще чуток, и он наконец-то добрался до нужно́го места — где под бдительной охраной подчиненного самостоятельно сделал все свои дела. На обратном пути недавний предводитель сборного отделения едва не полетел лицом в хвою: вместо того чтобы смотреть под ноги, Каланчов залип на молоденькую командиршу, сидевшую под деревом с закрытыми глазами. Вернее даже не столько на нее, хотя устроилась товарищ младший лейтенант возле радиостанции с наушниками на голове — сколько на большого черного ворона, что важно расхаживал по земле прямо возле её… Тапочек?!? Недоверчиво тряхнув головой и подумав что бредит, раненый красноармеец едва не столкнулся с коварно выросшей на его пути сосной. Повезло, что вышагивающий сбоку боец вовремя придержал, не дав свалиться на колени: