— Что, еще сидишь? — спросил Крапивин у Арсения Алексеевича. — Я уже закончил. Восемь неудов. А ты сколько отправил?
— Я пока ни одного, — признался молодой преподаватель.
— Отстаешь! — сказал Крапивин. — Кстати, чай попить не хочешь? Что, устал? Давай-давай. Помогу тебе. Сэкономлю факультету стипендию.
Ассистент сказал «спасибо» и пошел развеяться, а вредный старикан присел на его место.
— Ну, кто следующий?
Марина поплелась к экзаменационному столу как на расстрел.
* * *
Выйдя в коридор со своей «тройкой», бедная Марина ожидала встретить там друзей, но в коридоре никого не было. Скучно побрела по направлению к лестнице, что ближе всего к выходу. «Пройтись по магазинам? — думала она. — Ну, правда, ведь не буду же я начинать готовить следующий экзамен прямо сегодня!»
— Ой, привет, Марина! — неожиданно раздался чей-то голос.
Перед ней стоял Новгородцев, из-под свитера которого заметно выпирало что-то крупное, прямоугольное и массивное. По-видимому, шпаргалка.
— Советский энциклопедический словарь! — сказал Борис, не дожидаясь вопросов. — Взял в читальном зале. Представляешь, мне попался Роджер Бэкон! Философия, ага. Совсем его не знаю. Хорошо, что препод вышел на минутку. Вот сейчас пойду и все спишу отсюда. Не-е-ет, он не заметит!
«Почему он мне тогда понравился? — подумала Марина. — Так себе пацан».
— Повестку получила? — спросил Боря неожиданно.
— Какую? — У Марины закружилась голова.
— В суд.
— А что… должна была?
Кажется, коленки не тряслись у нее с седьмого класса, с тех пор, как читала стихотворение перед полным зрительным залом дворца культуры.
— Да я так! — успокоил ее Борис. — Спросил просто. Предположение.
— А ты, стало быть, получил? — выговорила Марина дрожащим голосом.
— Я тоже нет. Но думаю, повестка придет. Ведь мы свидетели. Не знаешь? Филиппенко арестовали!
— Как арестовали?
— Ты не слышала? Судя по тому, что сообщили в новостях, это было выдающееся событие! Комедия! Марина, ни за что не догадаешься, как это произошло!.. Ой, философ возвращается! Ну ладно, я побежал!
Глава 31
В Шереметьево повсюду были шубы. Дорогие. Наши интуристы надевали их, чтобы красоваться за границей, а гости из Европы — в страхе перед русскими морозами. Напротив Александра Филиппенко в зале ожидания сидели две особы: одна импортная, ждавшая отбытия на родину, а вторая, видимо, из местных, рвавшаяся смыться из страны, поэтому она надела столько украшений, сколько смогло на ней поместиться. У обеих были сумки на колесиках размером со шкафы, и обе ворковали по мобильникам. О чем болтала иностранка, Филиппенко, разумеется, не понял. А подруга по несчастью эмиграции вздыхала в телефон: «Ах, милый! Ну скажи, что самолет не разобьется! Ведь они не так уж часто бьются, правда? Я ведь не умру? Скажи, ведь так бывает, что и авиакатастрофе кто-то остается жив? А если так случится, это буду я! Не так ли, милый?» Настроение лжеисторика, и так довольно неуютно ощущавшего себя без багажа и в скромной куртке, окончательно упало.