— И что? — спросил я. — С тех пор вы из подданных стали даже не рабами, а имуществом? А что так?

— Ты говоришь эти слова с презрением, человек. — прощелкал профессор. — Это грубо, и вообще в нашем языке нет презрительных интонаций. Это звучит очень чужеродно и нелепо. Мы позволяем жизни быть такой, какой она является, а значит в нас нет места презрению к тому, что существует.

— Да-да, Искатель. Я помню эти ваши рабские штучки. Никого не презирать, никого не судить, не осуждать, не сравнивать друг с другом. Жить и давать жить другим, принимать безропотно любую мерзость. Я знаю. Но я не раб и не вещь, так что еще разок попробую привнести господские интонации в ваш рабский язык.

Ион задвигал всеми четырьмя руками, щелкая друг о друга локтевыми сгибами. Огорчен — но, похоже, не сильно. Все-таки их с рождения учат не осуждать. Чтобы не смели критически даже взглянуть на Господ.

— Ну так чего там с реформой? — вновь задал я вопрос.

— Да, реформа. Благословенные в своей неизбывной мудрости Глубинные, чей взор пронзает толщу вод и не бывает оскорблен беспощадным светилом, две с небольшим тысячи лет назад повелели, в своей великой заботе о подданных, избавить их, то есть нас, от ненужных рудиментов дикой, варварской, жизни. Так были усечены ненужные вещи — свобода передвижения для тех, кто занят делом, свобода бракосочетаний и размножений, свобода совести и слова, а также вероисповедания, которое и без того всегда было едино, собраний и наследования. С тех пор мы, сухопутные, избавлены наконец от праздных, развращающих и явно излишних любому честному созданию возможностей, а вектор нашей маленькой жизни выстраивают великие и древние. Такова, если кратко, суть этой благословенной реформы. Так как по ее итогам мы стали иметь с неодушевленными вещами больше юридических сходств, чем различий, разумным и логичным стало объединить нас с имуществом в общую категорию. Господа, а особенно величайшие из Глубинных, всегда были склонны к строгости суждений и дальновидности поступков…

Уже после первой трети этой пространной щелкающе-каркающей тирады, я сидел со все расширяющейся улыбкой. Но Ион этого не видел, ведь наблюдал я не за ним, а за своими спутниками. Их физиономии надо было видеть! Незабываемая смесь удивления, брезгливости, неверия в возможность подобного и… нет, заинтересованности такими порядками я не увидел даже у Шувалова. Это радует.

— Ты произнес очень мудрую и почтительную речь, профессор Ион вир-Ильмин. — с легким кивком выдавил из себя я. Соблюдать приличия пока было необходимо. — Ты видишь, что мы не враги. Разрешишь ли ты мне приблизиться к тебе дабы кое-что продемонстрировать?