— Сигизмунд Олелькович чувствует за собой силу, — заговорил он спустя несколько секунд. — Он начал войну, довольно успешно начал, следует признать. Не против тебя, оставь это самомнение. Моего начальника вызвали в столицу давать объяснения, а расследование Восьмого отделения приказано заморозить до окончания служебного расследования. Точнее, это был не приказ, а негласное распоряжение, завернутое в дружеский совет. Такая, знаешь, подленькая уловка. И нам руки связать, и себя не подставить. Как выясняется, у сукиного сына оказались чертовски хорошие связи…

Помолчав еще немного, Коваль продолжил:

— Теперь вот бойкот Софии. Цель ведь не в том, чтобы обидеть маленькую девочку. Кому бы это понадобилось, да и какой прок? Нет, это послание всем вокруг. Смотрите, я сильный! Я выступаю смело! — дядя вздохнул и закончил. — Именно поэтому я просил тебя с утра не лезть на рожон. Сейчас это было бы ошибкой.

Некоторое время Ян молчал. Обдумывал новую информацию, пытаясь как-то уложить в голове тот факт, что какой-то аристократ обыграл целое отделение Имперской Канцелярии. Пусть не полностью, но парализовал деятельность могущественного ведомства в отдельно взятом имперском городе.

Ему очень хотелось воскликнуть: «Как же так?! Это же империя! Как один аристократ, про которого нам доподлинно известно, что его сын культист и фонит Адом так, что кишки сворачиваются, мог ставить палки в колеса правосудия, а ты сейчас сидишь здесь и руками разводишь?» Но это было бы ребячеством. Эмоциональным выкриком ребенка, который обнаружил, что взрослые в жизни зачастую так же беспомощны, как и дети.

А он был достаточно большим, как сказала бы мать, чтобы понимать — мир, при всей его внешней простоте, куда более сложен. Что империя только на бумаге такая могущественная и однородная. Что на самом деле каждый кризис сопровождается сотнями различных мнений по выходу из него. Что высшие чиновники Третьего Рима могут быть трусливы и продажны, а старые роды просто спят и видят, как бы им вернуть былое величие и желательно полную независимость от империи.

Он знал, что любой просчет внутренней или внешней политики эти «старообрядцы» готовы использовать себе на пользу, и плевать им, какой ущерб в результате получит страна. Ян навсегда запомнил слова отца, сказанные тем после одной охоты.

«Что хорошо в демонах, — заметил тогда Франц Эссен, — они видимое зло. Низшие не скрывают своих намерений. В отличие от людей у власти».

Поэтому Ян, чтобы не вступать в этот тяжелый и бессмысленный разговор, поднялся, собираясь уходить. Встреча с дядей, да и вообще, сотрудничество с «восьмерками» себя исчерпало. Страшная тайна про могущественную организацию на деле обернулась «соломенным волчком».