Сигизмунд полагал, что так его союзник намерен проверить, насколько удачно прошел ритуал, проведенный над наследником Олельковичей совсем недавно. Желал оценить вложения, так сказать. Справедливым требование было бы, касайся дело кого-то другого, а не единственного сына.

Конечно, Адам был силен — ритуал сплавил его родную магическую силу с подсаженной в единое целое. По рангу он самую малость не дотягивал до Супрема, но — в потенциале. При этом мальчишке, несмотря на возросшие возможности, которыми еще никто не обладал в их семье в таком юном возрасте, банально не хватало опыта. А Эссен… Молодой охотник вырос, впитывая с молоком матери сложную науку охоты.

Поэтому глава рода и волновался. Не за восстание, которое должно было случиться со дня на день. За сына. Поэтому и перебирал документы и имена союзников, желая найти какую-то важную, но упущенную деталь. Скрывая таким образом страх за наследника за боязнью неудачи всего предприятия.

В конце концов, устав от этого, он капнул на стол кровью из порезанного пальца, размазал ее, создавая странный в своей чуждости узор, после чего водрузил поверх нарисованной печати модум связи. Тронул камень, посылая сигнал собеседнику за сотни верст, и почувствовал, как тот откликнулся.

— Отец?

Над столом замерцало призрачное изображение наследника. Судя отсутствию верхней одежды, он либо спал, либо, как обычно, развлекался с девками.

— Чем занят? — произнес Сигизмунд.

— Сплю. Один, — с улыбкой ответил первенец. — Показать?

— Адам, мне наплевать, даже если у тебя в постели наследница дома Рюриков! — фыркнул отец. — Мы о чем с тобой говорили?

— О цели, отец. Я все помню. Завтра или послезавтра решу этот вопрос.

— То есть ты еще не занимался этим?

— Я сделал в направлении этого определенные шаги. Если к завтрашнему дню недоносок не отреагирует, сам нанесу ему визит. Прошу, поверь мне. Я вполне осознаю, что делаю. К завтрашнему вечеру о существовании проблемы Эссена ты можешь забыть.

Сигизмунд кивнул, затем вспомнил, что на изображении, которое выдавал модум связи, довольно сложно разглядеть такие мелкие жесты, добавил голосом:

— Хорошо. Не подведи меня.

— Конечно, не подведу! Я прекрасно понимаю, что на кону!

— Вот и хорошо.

Отец с сыном попрощались, изображение над модумом погасло, а следы крови на столе превратились в чешуйки засохшей органики, которую старший Олелькович сдул на пол. Некоторое время он молча смотрел перед собой, затем еще раз провел ритуал защищенного вызова. На этот раз перед ним возникло лицо Дробаша — верного слуги из рода, что стоял за Олельковичами больше двух сотен лет.