Давид наверху в спальне собирает чемодан и тоже уезжает. Она остается здесь одна. Но
даже если сейчас сорвется следом, что она сможет там сделать? Только еще больше
настроит Аню против себя. А этот… - Лена поморщилась, будто увидела гусеницу, - этот
непременно воспользуется ситуацией.
Аня уже нарисовала себе прекрасную картину будущего, и никому не позволит ее
разрушить. Даже Давид попал под обаяние Дэна.
Давид… Лена схватилась за виски. Они так больше с того вечера и не поговорили. Лена
много раз собиралась с духом, но во рту словно горели раскаленные камни. Никак не
удавалось подобрать слов, а банальное «прости» виделось слишком бесхитростным. Будто
она пролила ему на рубашку сок.
Пять лет… Пять лет они дышали в унисон. Почти не расставались, а если и случалось
такое, выдерживали в разлуке пару дней, не больше. Потом кто-то из них срывался с
места. А чаще, просто сразу ехали вдвоем, будь то конференция или деловая встреча.
Любую свободную минуту проводили вместе. Когда вокруг все сидели, уставившись в
телефоны, они смотрели друг другу в глаза и держались за руки.
И вот кто-то безжалостно прокрутил колесо судьбы и снова лишил ее покоя и счастья. В
спальне что-то громко упало. Лена подняла голову, быстро шагнула к лестнице, начала
подниматься, но на третьей ступеньке в нерешительности застыла. Всмотрелась в
полумрак наверху, развернулась и медленно пошла вниз.
Постояла в нерешительности, снова обернулась. Впервые за пять лет Давид может уехать
в мертвой тишине, без ее поцелуя, без ее сердца. Никогда он не наказывал ее
молчанием. Спорили, она могла злиться, он ловил ее руки, крепко обнимал, дул
легонечко в лоб, как бы остужая.
Лена покусала губы, по слогам произнесла, глядя на себя в зеркало: ду-ра… И уже не
раздумывая, побежала наверх.
– Давид!
Застегивая рюкзак, он обернулся.
– Прости меня, - выпалила Лена. – Прости, я не имела права говорить тебе о Марке…
Напоминать о ваших… сложных отношениях с сыном.
Давид распрямился. Придерживая рюкзак коленом, стоял, бессильно свесив руки. Лена
смотрела, как напряглись мышцы на его шее, а плечи, наоборот, опустились. Тишина в
доме давила сильнее любого крика. Только глухой стук сердца отдавался в ушах –
громкий, навязчивый ритм раскаяния.
Она приблизилась, не зная, что делать, как прикоснуться к нему. Пять лет. Пять лет
молчаливого согласия, пять лет, проведенных в уютном, хрупком мире, который она чуть
не разрушила неосторожным словом.
– Прости меня, - повторила Лена, пряча взгляд. – Пожалуйста, прости…
Давид медленно поднял голову, взгляд его был потухшим, в нём не было ни гнева, ни